Sunday, 19 November 2017

Давай вернемся в наш черепичный городок. «Не горюй!» (1969)/ Georgiy Daneliya - Don't Grieve!



Вахтанг (Буба) Кикабидзе:

Вдумайтесь в сюжет фильма «Не горюй!» — казалось бы, банальная история! Доведись мне самому поставить этот фильм, я бы, пожалуй, сделал другого Бенжамена. И дело совсем не в том, что я не согласен с той трактовкой, которую получил этот образ у Данелия. Но мне кажется, что как художник я не смог бы остаться до конца таким же честным и бескомпромиссным, как он.
Когда я впервые читал сценарий, мне думалось, что все должно закончиться по-иному. Что Бенжамен устанет вести борьбу с обществом и в итоге окажется таким же, как Леван, — человеком, хотя и не лишенным добродетелей, но все же глубоко беспринципным. Но мой Бенжамен — Бенжамен Данелия — и к концу фильма все тот же гордый и дерзкий мечтатель. В нем много прекрасных человеческих качеств, о которых он, возможно, и сам не догадывается. Но он — не голубой герой. Определения положительный-отрицательный здесь не действуют. Бенжамен живой человек, и в этом все дело. Данелия давно не живет в Грузии, но он прекрасно знает грузин, прекрасно знает все наши проблемы. Его Бенжамен добр, и это для нас самое важное.
В «Не горюй!» я играл, можно сказать, самого себя и потому не чувствовал всей тяжести роли.

Кто возьмется сравнивать фильм с романом Тилье, тот, возможно, и не увидит больших различий. Но в фильме есть особая чистота отношений человека к человеку. Родственные связи — это у нас в крови, это очень древняя традиция. Для нас закономерно, что Бенжамен берет к себе внука Левана и возвращается из его богатого, но пустого дома в бедную, но счастливую семью своей сестры. Роман, как известно, кончается по-другому.

Мне кажется, что национальный характер и атмосфера действия в фильме предельно правдивы. Даже актер Сергей Филиппов, которого Данелия пригласил на роль брадобрея, кажется настоящим грузином. Каким образом Данелия этого добивается? Передать трудно. Он чутко прислушивается к каждому актеру, убедительно объясняет. И даже если в итоге он навязывает тебе свою точку зрения, ты этого попросту не чувствуешь. Не случайно поэтому я сыграл того Бенжамена, которого видел Данелия.

Есть режиссеры, наделенные незаурядным актерским талантом. Как правило, они сначала сами проигрывают сцену, показывают исполнителю жесты, мимику, интонацию, а потом требуют копировать это, нимало не задумываясь о той неуютной ситуации, в которую поставлен актер. Данелия всегда знает возможности актера, грани его дарования и отталкивается от них в работе над образом. В этом, я думаю, секрет бесспорных актерских удач во всех его фильмах.
Нам случалось одну и ту же сцену репетировать на протяжении нескольких дней, а когда мы приходили на съемочную площадку, он снимал все совсем по-другому. Импровизация — естественный метод его работы с актером. Выхожу я на съемочную площадку, зная, что обязательно начнутся поиски, они будут до тех пор, пока Данелия не найдет верный тон всей сцены.
Тем, что я стал актером, я обязан только Данелия. Четыре месяца работы над фильмом «Не горюй!» дали мне, пожалуй, не меньше, чем могли бы дать четыре года обучения в театральном институте.
- источник
– Ну, скажи мне, иноземец, почему люди так боятся тюрьмы, а? – Канешна, боятся. – Но разве больному постель – не тюрьма? Торгашу его лавка — не тюрьма? Горожанину – город? Царю – его царство? Самому Господу Богу — леденящая сфера? Разве все они не узники? — Канешна.

* * *
Ия Саввина о фильме (1970):

...духан «Сам пришёл». Дивное название — хозяева духана как бы отказываются от ответственности за состояние пришедшего.

Режиссёр, знакомя нас с Леваном, готовит себе трудность, кажущуюся непреодолимой. Действительно, до сих пор мы сидим, улыбаемся, смеёмся, нам хорошо и удобно в креслах, мы наслаждаемся, мы привыкаем к мысли, что смотрим комедию. И вдруг сталкиваемся с горем, с трагедией утраты. Можно было бы ограничиться лёгкой долей сентиментальности и грусти классических комедийных образов. Но режиссёр предлагает другое. Он вводит в сюжет Левана, как бы говоря нам: «Вы ошибаетесь, вы думали, что это комедия, потому что смешно, а я предложил вам жизнь в характерах, а характеры — всеобщее состояние мира, а в мире много и смеха, и горя, и слёз. И чаще всего не отдельно друг от друга, а непосредственно друг в друге существуют смех и слёзы. И можете определять эту жизнь как трагикомедию, если уж вам так необходимо всё определять».

* * *
– Считаешь, для меня уготовлен ад? – Нет. – Что нет? – Ничего нет.

* * *
Георгий Данелия:

Любимой книгой моей мамы был роман французского писателя Клода Телье «Мой дядя Бенжамен» (в первый раз я ее прочитал в пятом классе, а потом часто перечитывал).
Но французов я плохо знаю... А пусть вместо французов они будут грузины!

Герои, став грузинами, стали походить на моих друзей, родственников и знакомых. Бенжамен напоминал мне моего друга, поэта и критика Гурама Асатиани, лекарь Менски — моего дядю, среднего брата мамы, Левана Анждапаридзе, сестра Бенджамена — мою сестрицу Софико Чиаурели... А что если действие романа перенести в Грузию?
Я взял книжку под мышку и полетел в Тбилиси.
Прилетел, позвонил режиссеру Эльдару Шенгелая и сказал, что мне нужен грузинский сценарист. Эльдар назвал мне фамилии трех возможных сценаристов (одного из них, Резо Габриадзе, выделил, он с ним работал, двух других знал меньше):
— А в общем, приходи завтра на студию, и я тебя со всеми познакомлю. Завтра привезут бочковое пиво, и они все обязательно появятся.
Первым, на мое счастье, за пивом пришел Резо Габриадзе [Сценарист картин «Не горюй!», «Мимино» и «Кин-дза-дза»; см. также статью]. А других я ждать не стал и вручил ему книжку. Резо роман очень понравился, и мы стали писать сценарий. Через несколько дней Резо спросил:
— Гия, скажи, а о чем наш сценарий? Меня спрашивают, а я никак не могу сформулировать.
— И я не могу. Скажи, что заранее никогда не говоришь, о чем фильм, — это плохая примета. А когда фильм выйдет, критики напишут, а мы запомним.

Когда мы с Резо придумывали в сценарий что-то, чего не было в романе, то каждый раз спрашивали себя: а понравилось бы это Клоду Телье? И если нам казалось, что не понравилось бы, отказывались от этого.

(Кстати, про «Не горюй!» много писали, но ни один критик так и не сформулировал, о чем фильм.)

Той осенью в Тбилиси я жил в гостинице «Сакартвело» [«страна картвелов», грузинское название Грузии] в 501-м номере. (И номер до сих пор помню! Еще помню горничную Терезу, которая убирала нашу комнату.) Комната была солнечной, на пятом этаже, а вид из окна — на черепичные крыши и зеленые дворики.

Резо приходил ровно в восемь утра. Мы работали до часу, потом делали перерыв на обед, а после обеда гуляли по старому городу. Примеряли прохожих к нашим персонажам. Заглядывали в подъезды, Резо обращал мое внимание на кованые решетки балконов, на старинные дверные ручки и вообще обращал мое внимание на такие детали, которые я без него не заметил бы. (У Резо особый взгляд на мир. Когда он после перестройки приехал в Москву и его спросили, изменилась ли столица, он сказал, что да, очень. Стало намного меньше воробьев и намного больше генералов).
Заходили в музеи. В одном из них обнаружили старые фотографии улиц и духанов Тифлиса. У духанов были поэтические названия: «Не покидай меня, голубчик мой», «Не горюй!», «Сам пришел». И мы долго никак не могли решить, как назвать фильм: «Не горюй!» или «Сам пришел». В конечном варианте победил все-таки «Не горюй!», а название «Сам пришел» мы оставили для духана.

После прогулки мы возвращались в гостиницу и опять садились за работу. Пока нас не было, Тереза убирала номер, — все блестело чистотой, но в то же время все было на месте. Если наш исписанный листочек упал на пол, там мы его и находили — Тереза протирала пол, а потом клала листок точно так же, как он лежал.

Работали мы до девяти вечера, а потом отправлялись на чай к моему приятелю Гие Бадридзе читать то, что написали за день. Или шли на чай к Верико и расспрашивали дядю Мишу Чиаурели о старом Тифлисе. Честно сознаюсь, кое-что из его рассказов я позаимствовал для своих фильмов.
Из того, что мы тогда написали, в сценарий вошло не так уж и много — от многих придумок пришлось отказаться. Но осталась сама атмосфера того Тбилиси: и солнечная осень в старом городе, и черепичные крыши под окном, и доброжелательность, и легкомыслие, и вечера в доме Верико, и застолья в гостях — без всего этого фильм не получился бы таким, каким получился.
Сценарий мы писали долго. Осенью в Тбилиси, зимой в Москве, у меня дома. В комнате было накурено так, что мы друг друга с трудом различали (кто-то сказал Габриадзе, что сигары курить менее вредно, чем сигареты, и мы перешли на сигары. Курили их как сигареты). Выходили на улицу проветриться — слякоть, злые прохожие, машины... Минуты три пройдемся, и Резо говорил: «Давай вернемся обратно в наш черепичный городок».
Потом писали под Москвой, в Доме творчества Болшево. А весной я заболел и угодил в Боткинскую больницу, — Резо приходил ко мне, и мы писали в больнице. И потом еще дописывали по ходу съемок — снимали в Грузии.

(«Оседлав толстый сук старого вяза, шарманщик Сандро крутил шарманку и пел, дирижируя себе ногами» — так написали мы в сценарии).

...Когда «шкафы» установили, что я тот самый московский режиссер Георгий Данелия, то повели нас в ресторан пообедать и отметить встречу. Шкафы оказались командировочными из Зугдиди. Самый большой был начальником ГАИ, а этажерка — строителем. После обеда Резо стал звать всех в номер послушать сценарий: «Нам важно мнение простого зрителя». Но шкафы сказали, что русский не очень понимают, и быстро слиняли, не ушел только этажерка — это и был Рене Хобуа.
Часов до девяти мы читали ему сценарий, а он серьезно слушал и кивал. Когда мы спрашивали: «Ну как?», он говорил: «Гадасаревиа!» (По-грузински это означает: так хорошо, что с ума сойти можно!)
...
— Садись, послушай сцены, которые в сценарий пока не вошли.
— Извините, а можно я не буду слушать? — робко спросил Рене.
— Почему? Нам важно знать мнение простого зрителя, — сказал я. — Мы что-то выкинули. А может, именно это для зрителя самое интересное. Садись и говори, что нравится, а что нет.
— Извините, — сказал Рене, — я не смогу вам помочь. Я по-русски плохо понимаю. Особенно когда читают написанное.
— Если не понимал, зачем хвалил? Зачем говорил «гадасаревиа»? — спросил я.
— Такие люди написали. Конечно, гадасаревиа! Сейчас извините, что не могу слушать, — выхода нет!
Рене приехал из Зугдиди выбить в тресте какие-то стройматериалы — в благодарность какому-то чмуру. И из-за нас все никак не мог туда попасть. А на стройке в Зугдиди Рене со стройматериалами ждут сто человек.
Рене ушел. А Резо сказал:
— Слушай, он столько с нами мучился и терпел. А мы ему даже спасибо не сказали. Давай напишем Рене в титрах, в эпизодах. Он посмотрит у себя в Зугдиди картину, и ему будет приятно.
И с тех пор я все время пишу в титрах Р. Хобуа.

...Прилетел в Тбилиси, познакомился. Гия Канчели спросил, какая нужна музыка.
Обсуждать музыку всегда сложно. Но я, как смог, объяснил: в «Не горюй!» кроме авторской музыки нужна еще национальная (застольные песни и танцы) и дурная — та, которую играет оркестр доктора Левана. Фильм о враче Бенжамене Глонти, который учился в столице (в Петербурге), — то есть авторская музыка должна быть европейской. Но врач — грузин, значит, и Грузия в ней тоже должна присутствовать...
Обсудили мы все это с Канчели, и он начал работать. Через две недели Гия принес эскиз основной темы. Наиграл. Я сказал, что хорошо, но надо еще поискать. Через две недели он принес другую мелодию. Я опять сказал, что хорошо, но попросил поискать еще.
...С тех пор мы так и работаем. Уже больше тридцати лет к моим фильмам пишет музыку то Андрей Петров, то Гия Канчели.

...Перед началом съемок мы с Вадимом Юсовым поехали в Ленинград, в Эрмитаж. Это была идея Вадима. Он просил меня показывать ему картины, которые, по-моему, подходят по колориту будущему фильму. Через три дня Юсов сказал, что ему все ясно. И Вадим с художником Димой Такаишвили (по прозвищу Мамочка) создали на экране удивительно богатую и точную палитру.

Фильм «Не горюй!» мы снимали на пленке «Кодак». В Госкино была партия пленки «Кодак», но ее никто не брал: тогда операторы почему-то решили, что это плохая пленка. А Вадим рискнул и взял. У нас в стране «Кодак» не проявляли и надо было отправлять пленку в Польшу, в Лодзь. Обратно нам присылали позитивы, тоже напечатанные на «Кодаке», — и такого качественного изображения, как в рабочем материале, я потом в готовом фильме ни разу не видел. Фильм напечатали на отечественной пленке, и многое пропало. К примеру: в гостиной Левана Мамочка покрасил стены чистым ультрамарином, а камин в ярко-зеленый цвет. И это создавало определенное настроение. А на нашей пленке и стены, и камин получились жухлыми... Или кадр, который многие помнят, — Закариадзе уходит в черную дверь: в рабочем материале мы еще долго видели его седые волосы и белую полоску воротничка.
Впрочем, и на нашей пленке видно, что фильм снят великолепно. Юсов есть Юсов.

*
Почти со всеми героями было понятно, кто кого будет играть. Мы с Резо и писали Софико на Софико Чиаурели, Левана — на Серго Закариадзе, солдата — на Евгения Леонова, шарманщика — на Ипполита Хвичиа...

Вообще-то Бубу зовут Вахтанг. Но когда я в первый раз позвонил ему домой и попросил Вахтанга, долго не могли понять, кого же нужно позвать к телефону. Я так и пишу в титрах: Буба Кикабидзе. Буба у меня снимался в главных ролях в четырех фильмах.
Если у Бубы сцена не получается, надо тут же проверять сценарий. Буба так входит в роль, что не может сыграть то, чего его персонаж не может сделать по логике характера.

На роль доктора Левана мы хотели взять Серго Закариадзе, если он согласится. К тому времени Закариадзе уже сыграл главную роль в знаменитом фильме «Отец солдата» и много снимался у нас и за рубежом, был депутатом Верховного Совета СССР, директором театра, сам ставил спектакли... И с ним дружил сам Брежнев. В общем, очень важная персона.

И с самого начала мы по-разному видели роль Левана. По сценарию, Леван — сельский доктор, больше шарлатан, чем врач, — он выписывает больным очень много лекарств, этим и зарабатывает. Пользы от этих лекарств никакой, но и вреда нет. Но Леван человек добрый: делится достатком с бедными. Я представлял себе Левана в кавказской рубашке, в мягких сапогах, в сванской шапке — деревенским врачом.
— Нет, — сказал Закариадзе. — Это неправильно. Он же придумывает мудреные диагнозы, произносит якобы по-латыни названия несуществующих лекарств, он хочет произвести на пациентов впечатление ученого человека. Значит, и одет он должен быть соответственно: в визитке, в накрахмаленной рубашке, с галстуком...
...Закариадзе позвонил сам. И приехал. Бледный, худой. Когда стали мерить на него визитку, сшитую на заказ у лучшего тбилисского портного, оказалось, что сюртук болтается на нем, как на вешалке... Не в сюртуке было дело.
Леван в сцене тризны болен, жить ему осталось всего несколько дней, и он при жизни устраивает себе поминки, зовет друзей... И Закариадзе был не готов сниматься в этой сцене. Потом мне его жена рассказала, что все эти две недели он ничего не ел, хотя продолжал играть на сцене, заниматься театром, летал по делам в Москву... Наш фильм для него не был самым главным, но он — актер. И к съемкам он похудел на семнадцать килограммов.
Сыграл Закариадзе гениально. Об этой сцене много писали, особенно запомнился крупный план — Закариадзе у окна, когда он трясущейся рукой стряхивает слезу, и его уход в черную дверь.
*
Племянника Бенжамена Варлаама нашли так: выбирали натуру, ехали по Хлебной площади, и я увидел из окна машины рыжего носатого мальчишку. Говорю Дато Кобахидзе:
— Вон Варлаам. Познакомься с ним.
Дато пошел к мальчишке. Мальчишка убежал. Дато побежал за ним. Вернулся — держится за лоб: мальчишка засветил ему половой щеткой между глаз. Мы запомнили, где наш Варлаам живет, и вечером поехали разговаривать с родителями. Договорились.
Оказывается, мальчик так сурово обошелся с Дато потому, что родители строго-настрого запретили ему разговаривать с чужими людьми, припугнув, что чужие забирают доверчивых мальчиков и варят из них мыло.

*
«Донеслась бравая песня, и из-за поворота вышел старый русский солдат в обтрепанном мундире. Рядом с ним гордо гарцевал маленький лохматый пес...»
(фрагмент из сценария)
...Все тщательно записав, дрессировщик попросил, чтобы ему на два дня выделили машину:
— Поезжу по деревням, поищу собаку.
— Зачем по деревням? А в Тбилиси, что, собак нет?
— Вы горожанина от крестьянина отличите? — строго спросил дрессировщик.
— Да.
— Вот и собаки деревенские отличаются от городских. А халтурить я не привык.

*
Подавляющее большинство зрителей убеждены, что мой лучший фильм — «Не горюй!»: «Ты, Данелия, грузин, поэтому у тебя это так и получилось».


Не знаю, может быть, и так.
До войны мама каждое лето отвозила меня в Тбилиси, и я жил в доме маминой сестры Верико Анджапаридзе. Дом Верико стоял в переулке, на холме, название которого переводится на русский как «Гора раздумий». Муж Верико, дядя Миша Чиаурели, построил этот дом на том месте, где они с Верико в первый раз поцеловались.
Дом Верико был двухэтажным, с большой залой, заасфальтированной верандой на втором этаже и двориком, где росли два дерева, орех и вишня. Под холмом, в овраге, бежала Вера-речка, а на том берегу — забор и деревья.
...Так я все это вместе и запомнил: звезды, братья, вальс Шопена и запах акации. Детство...

Сейчас дом Верико уже не тот. Асфальтированной веранды на втором этаже нет, — Верико после смерти мужа второй этаж продала. После ее смерти Софико хотела откупить его обратно, но владелец не согласился, и Софико надстроила третий этаж. Ореха и вишни тоже нет, во дворе сделали маленький бассейн. И оврага давно нет, и Веры-речки нет, — ее загнали в трубу под землю, а на ее месте теперь широкая улица...

В старости всё видится, как в бинокль, — чем дальше, тем лучше...

Георгий Данелия. Из книги «Безбилетный пассажир» - источник
В качестве иллюстраций — кадры из фильма

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Thursday, 26 October 2017

«Зачем пережила тебя любовь моя...» (2007)/ Elem Klimov, Larisa Shepitko, documentary

Он помогал ей в работе над первым фильмом и завершал последний, закончить который она не успела.
Лариса Шепитько (1938-1979) погибла в автокатастрофе в 41 год, когда их сыну Антону было всего 6 лет.
Элем Климов (1933-2003) пережил ее почти на четверть века… Он умер 26 октября 2003 года.

Документальный фильм «Зачем пережила тебя любовь моя...» снят Лилией Вьюгиной в 2007 году.
В нем приняли участие сын Ларисы Шепитько и Элема Климова Антон Климов, брат Элема Климова сценарист Герман Климов, сестра Ларисы Шепитько Эмилия Тутина, актер Владимир Гостюхин, актер Алексей Петренко, модельер Вячеслав Зайцев, актриса Алла Демидова, актер Алексей Кравченко, режиссер Глеб Панфилов и актриса Инна Чурикова.



* * *
Его ранние фильмы — шестидесятнические комедии или полукомедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Похождения зубного врача» — до сих пор любимы народом. Поздние картины любить сложнее, но не уважать нельзя. Первой фирменно климовской киноработой стала «Агония». Это кино об импотенции власти и гуляющих рядом с ней бесовских силах, толкающих Россию на тоталитарный путь. С нее для режиссера началось хождение по мукам.

Ее неоднократно снимали с полки, объявляя о выпуске в прокат, но каждый раз, словно по мановению костлявой руки Распутина, укладывали обратно. Однажды «Агония» пробилась на неофициальный показ в Канн, но исчез микроавтобус «Совэкспортфильма», в котором везли коробку с пленкой. Французская полиция нашла коробку в кювете: угонщикам она не пригодилась. Когда фильм наконец увидел свет в изуродованном виде, он уже не мог стать сенсацией.

С тех пор «легкая муза» совсем перестала окрылять режиссера: его жанром стал трагический эпос. Жена погибла, едва приступив к съемкам «Прощания с Матерой». Эту картину снял Элем Климов, и она принадлежит им обоим. Он прощался не только с патриархальным микрокосмом уходящих традиций, но и с обостренно модернистским миром Ларисы Шепитько.
При советской власти Климов успел снять еще один фильм — «Иди и смотри», возвращая войне утраченную грандиозность. Но это грандиозность не батальной героики, а тотального безличного зла. Теперь этот фильм изучают в английских школах как классику художественного анализа природы насилия.

В 1986 году Климов становится лидером кинематографической перестройки. Ее пафос был романтическим. Ее деятели взялись соединить несоединимое: провозгласили рыночную реформу в киноиндустрии и в то же время пытались возродить мечту революционного авангарда об идеальном искусстве и идеальном зрителе.

Казалось, у него было все, чтобы поразить человечество каким-то грандиозным достижением: талант, опыт, бескомпромиссность. Плюс административный ресурс и внимание всего мира, загипнотизированного перестройкой. Его «Мастера и Маргариту» и другие суперпроекты готов был в ту пору финансировать Голливуд. Но Климов так к ним и не подступился. Достаточно скоро он ушел в тень и с общественной арены, предпочтя одинокое, почти затворническое существование.

На фото: Э. Климов и А. Петренко на съемках фильма «Агония», 1974 год

Он единственный, кто не получил от перестройки никаких дивидендов — ни студий, ни домов, ни должностей. И он единственный, кто действительно пострадал как художник — а отнюдь не низвергнутые с пьедестала Бондарчук с Ростоцким. Те, считая себя жертвами чуть ли не якобинского террора, продолжали работать. Жертва Климова, находившегося на взлете, в апогее творческой формы, была абсолютно добровольной, а его выбор — свободным. Будучи на самом верху перестроечной пирамиды, он первым почуял гниль в ее основании. И не захотел участвовать в ее стремительном оползании в потребительство. Он остался идеалистом, которому в царстве прагматиков делать было нечего.

источник: Андрей Плахов об Элеме Климове (2013)

Monday, 9 October 2017

«Предпочитаю ощущать себя частью природы»/ Jean Rochefort (1930 – 2017)

9 октября 2017 года в одной из парижских больниц скончался Жан Рошфор. Легендарному актеру французского кино было 87 лет.

Кадр из фильма Человек с поезда (2002)

Он учился в Нанте, а потом в Парижской консерватории драматических искусств, где подружился с Жан-Полем Бельмондо. Впервые вышел на сцену в 1949-м, работал в труппе Национального народного театра и на других сценах, играл в спектаклях по пьесам Чехова, Пиранделло и Пинтера. С 1958-го начал сниматься на телевидении и в кино, предпочитая комедии. Вскоре был утвержден на роль в советско-франко-итальянском фильме «Леон Гаррос ищет друга», где играла также Татьяна Самойлова. «Я приехал в Россию на восемь недель, а застрял на целых одиннадцать месяцев», — вспоминал актер.

Жан Рошфор и его питомцы, 1970 год

Только в 1972-м Рошфор получил первую главную роль — в картине «Огни Сретенья». В итоге своей колоссальной кинобиографии он стал обладателем пяти премий «Сезар» (по две за лучшую главную роль и лучшую роль второго плана и одной — за карьеру в целом и вклад в кино). Характерные черты его актерского стиля — тонкая ирония, трогательность, не переходящая в сентиментальность, и сдерживающий холодок, типичный для французской исполнительской школы.

В 1996-м он играет маркиза, незаменимого мастера интриг версальского двора в фильме «Насмешка» Патриса Леконта [Рошфор был одним из любимейших актеров Леконта - Е.К.]. В блистательном дуэте с Джонни Холлидеем выступает в картине «Человек с поезда» того же режиссера.

Когда его называли символом Франции, он говорил: «Предпочитаю ощущать себя частью природы».
Жан Рошфор, 1978

Он имел репутацию трудоголика и переиграл, кажется, все, что хотел и что предлагали: по количеству ролей его превосходит только Жерар Депардье, с которым его тоже связывали дружеские отношения. Ему удалось все, кроме одного: воплотиться в образ Дон Кихота, о котором актер мечтал, в фильме Терри Гиллиама. Британский режиссер специально для него написал сценарий, съемки «Затерянного в Ла-Манче» уже начались, но у Рошфора обострилась болезнь позвоночника, и ему запретили ездить верхом. А ведь лошади были его второй страстью: он сам, будучи помоложе, принимал участие в скачках, а впоследствии комментировал их на французском телевидении.

С уходом Жана Рошфора завершается целая эпоха французского кино. Только за последний год ушли из жизни Мишель Морган, Жанна Моро, Мирей Дарк, партнерша Рошфора по «Высокому блондину»; скончалась и Анн Голон, автор вызвавших серию киноадаптаций книг об Анжелике. Чисто французские жанры — комедийный и авантюрный — уже не те, что прежде. «Все перемены,— говорил Рошфор,— базируются на технике, актеру же в старом смысле слова в таком кино остается меньше места. Сейчас мы с кинематографом на “ты”, а раньше это был церемониал, волшебное действо». Но, уходя, Жан Рошфор, хотел он этого или нет, остался в глазах и памяти зрителей воплощением не только традиции, но всего лучшего, что есть во французской нации: демократизма и благородства, элегантности и остроумия.

Андрей Плахов, источник

Подбор фото Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Thursday, 27 July 2017

Законы не только против животных, но и против тех, кто против охоты/ Agnieszka Holland, from interview

Агнешка Холланд, из интервью:

...охотник представляет собой силу, при этом мужскую. А те, кто борется за права животных, представляют тех, кто слаб и не имеет права голоса. Нынешнее польское правительство глубоко антидемократично — демократия для них означает полную диктатуру большинства, совершенно женоненавистническую и антиэкологическую. Например, в этом правительстве есть охотничье лобби. Они принимают законы не только против животных, но и против тех, кто выступает против охоты. Польский министр иностранных дел выступил против «велосипедистов, вегетарианцев» и экологов. Это своего рода контркультурная революция.

Для меня патриотизм означает то, что я люблю свою страну, но не в ущерб другим странам. Я признаю слабость моих политиков, преступления, которые происходят в моей стране, но тем самым я пытаюсь сделать ее лучше — более справедливой, более открытой, доброй или щедрой. А национализм — это как раз та любовь к своей стране, которая заставляет ненавидеть все другие страны. И вот этот лозунг Трампа «Давайте сделаем Америку снова великой» — он, конечно, абсурдный. После того как он сказал эту фразу, появилось много мемов и видео. «Давайте сделаем Голландию снова великой», «Давайте сделаем Германию снова великой». И это звучит абсурдно, потому что планета устроена так, что, если страны не живут в сотрудничестве, она разрушается. Мы своими руками порознь разрушаем планету. У человечества вообще так много всего общего, что говорить «только моя страна должна быть на первом месте» абсолютно глупо. Если мы умрем, то все вместе.

Кесьлевский на протяжении многих лет был для меня лучшим другом — просто по-человечески, а не только как режиссер. Мне до сих пор очень больно, что мы его потеряли. Спустя много лет я так и не могу его заменить кем-то, кто был бы таким же важным для меня — и таким же веселым. Но нельзя сказать, что он был счастлив. Он имел потрясающий успех, но не знал, что с ним делать. Он был даже как-то раздавлен этим успехом.

Saturday, 1 July 2017

Fargo - Season 3

Смотрим третий сезон. To be UPD, а пока - фрагмент саундтрэка.



- via "Fargo" Season 3, Episode 2, End Titles

Have you ever been to American wedding?
Where is the vodka, where is marinated herring?
Where is the musicians that got the taste?
Where's the supply that's gonna last three days?
Where's the band that like fanfare? Gonna keep it going 24 hour

Instead it's 1 in the morning and DJ's patching up the chords
Everybody's full of cake, staring at the floor
Proper couples start to mumble that it's time to go
People gotta get up early and they gotta go

Ah, people gotta get up early and she's got a boyfriend
And this whole fucking thing is one huge disappointment
And nothing gets these bitches going, not even gypsy kings
Nobody talks about my super theory of super everything

So be Donald Trump or be an anarchist
Make sure that your wedding doesn't end up like this

I understand the cultures of a different kind
But here word 'celebration' just doesn't come to mind

Have you ever been to American wedding?
Where is the vodka, where is marinated herring?
Where is the musicians that got the taste?
Where's the supply that's gonna last three days?
Where's the band that like fanfare? Gonna keep it going 24 hour

see also - Fargo, season 1

Tuesday, 13 June 2017

Дневник директора школы/ Diary of a School Director (1975)

Трудно удержаться от напрашивающихся аналогий с «Доживем до понедельника». Более тихий и смирный Борисов вместо харизматичного Тихонова. Более человечная, образованная (среди прочего, в спальне на стене – Рафаэлевская Мадонна с младенцем) и женственная «завуч» Саввина, вместо ограниченной учительницы литературы (Меньшикова)...

Сколько раз смотрю (из ностальгических, наверное, мотивов), не могу отделаться от неприятного ощущения недоделанности; всё как-то отрывочно, рвано – между эпизодами чувствуются провисания, какие-то склейки-скройки... А может, это намеренно – для вящей документальности?

Мелодия композитора фильма Виктора Лебедева позже перекочевала в киноподелку про «гардемаринов» (ха, экономия средств)...


Самый запоминающийся эпизод – поимка сбежавшего из дома, от отцовских побоев, пятиклашки Постникова... Его, толстощекого и беспомощного, жаль до слез. Дважды оглядывается на директора школы: помоги...

На свадьбе бывшей ученицы:
Валентина (Ия Саввина): ...А кооператив – это хорошо.
Гостья: Нынче молодежь стремится к самостоятельности и процветанию!
Валентина: Самостоятельность эта относительная. Вот если бы они сами заработали на кооператив...
Гостья: Ну, знаете, в наше время так уже никто не рассуждает! Вы, наверное, учительница [читай: не от мира сего].


Валентина (Саввина): Учим их, учим, сеем разумное доброе вечное, а потом это летит куда-то... в свадьбы с кооперативным приданым...
Свешников (Борисов): Это чисто внешнее.
Валентина (Саввина): Внешнее без внутреннего? Это какая-то другая философия. Просто – стыдно быть бедным.

Кстати, дома у себя Свешников (живущий словно на обочине) наблюдает ту же «современную философию». Его отталкивающий, иронично-высокомерный сынок решил бросить институт и жениться. И родители юных жениха с невестой кидаются изыскивать кооператив для процветания деток...
«Откуда у нас деньги?» – спрашивает нездешний Свешников у жены. «Выкрутимся», – бойко-таинственно заверяет она...

Мнение: О героине Ии Саввиной - источник:

‹…› Она не лицемерит, она пряма и откровенна. Она не злится, как Н. Меньшикова, а страдает. Она искренне болеет за своих учеников, за их будущее: «Учим мы их, учим... Образ Рахметова, образ Чацкого, сеем разумное, доброе, вечное, а потом летит все куда-то, в свадьбы с кооперативным приданым...»
Грустно ей, жутко, потому что это не бедный душой, не ограниченный человек: умный взгляд, точная речь, и стихи читает, и страсть ей доступна... Образ, созданный Саввиной, до того узнаваем, что буквально вздрагиваешь от точности попадания в слове, жесте, интонации.

* * *
Разговор с режиссером фильма Борисом Фруминым - источник

‹…› Борис Фрумин. ‹…› В объединении мне дали читать сценарии. Очень понравился «Не болит голова у дятла» Клепикова. Еще дали «Дневник директора школы» Гребнева ‹…›.
«Не болит голова у дятла» отдали Динаре Асановой, хотя, как я помню по разговорам, ей больше нравился сценарий Гребнева. А мне наоборот. Поскольку «Дневник», в общем, идет по следам «Доживем до понедельника». В них много похожего. Есть положительный персонаж — директор школы или учитель, есть отрицательный — завуч. Немало похожих конкретных коллизий. Встречаясь с [сценаристом] Анатолием Борисовичем Гребневым, я говорил, что надо менять какие-то вещи, уходить от проторенного. Но эти разговоры ни к чему не привели. Когда мы начали съемки, и контролировать процесс было уже сложнее, я позволял себе отступать от сценария, сокращая диалоги, отрабатывая их с помощью актеров, и даже шел на более серьезные вещи. Скажем, мы сняли эпизод, которого в сценарии не было, — приход героя Олега Борисова к больной героине, ее играла Ия Саввина. Мне казалось, важны не только профессиональные отношения учителей, но и личные: личные несоответствия диктуют профессиональный конфликт. А в сценарии личные отношения были обозначены, но не развиты. И мы никак не могли договориться с Гребневым, что это действительно важно, что это новое — ведь советское кино, снимая много фильмов про школу, никогда не говорило о том, как учителя живут вне классной комнаты, как они влюбляются. Мне кажется, кино обязано открывать вещи, недосказанные предыдущим фильмом на подобном материале, а не повторять сказанное им.

Олег Борисов в тот момент был известен прежде всего по фильмам «За двумя зайцами» и «Крах инженера Гарина». И вот этого острого артиста мы утверждаем на главную роль. А Ия Саввина сначала не хотела у нас сниматься, но все же пробу провела замечательно, просто захватывающе! Однако рабочие отношения явно не складывались. Мне посоветовали позвонить ей в Москву. Звоню: «Ия Сергеевна, вы будете у нас сниматься?» Она: «А вы будете меня каждый раз встречать со „Стрелы“?»
Ие Сергеевне в принципе важно было внимание. Я обещал. Она согласилась. И сыграла очень хорошую роль. Она человек глубокий, неортодоксальный, неожиданный. За лирическим началом у Саввиной, «дамы с собачкой», скрывается драма или даже некоторая жесткость.‹…›

А какие были претензии тогда к «Дневнику директора школы»?

Б. Ф. Объединением материал воспринимался очень плохо, у меня были конфликты.
Казался серым, неинтересным. Но на худсовете картину принял очень хорошо зал, и все встало на свои места. Хотя, по-моему, фильм был выпущен с третьей категорией и почти не имел проката. Как и почти все мои картины — они в прокате почти не существовали. Хотя критика достаточно хорошо отнеслась к «Дневнику», затем к «Семейной мелодраме». Но потом уже пошли статьи в газетах... В общем, не могу говорить на эту тему...

«Дневник» же остался в памяти как трудный хороший отрезок времени. Молодая группа, серьезные актеры — Саввина, Гурченко, Алла Покровская, Николай Лавров, Лена Соловей. Сережа Кошонин — мальчик, школьник, который на равных работает в кадре с Ией Саввиной... Ну и, конечно, Олег Борисов. Это хорошая школа. В группе мы были счастливы. И помню, что Олег, когда посмотрел сборку материала, сказал: «Все в порядке, не беспокойся, мы с тобой». ‹…›

* * *
Сценарист Анатолий Гребнев:

В «Дневнике директора школы» в сцене свадьбы замечена была сигарета в руке у невесты. Поправки и замечания предугадать было невозможно — может, это даже и к счастью, поскольку избавляло в какой-то степени от внутренней цензуры: все равно не угадаешь, к чему придерутся. ‹…› источник

Из воспоминаний Анатолия Гребнева - источник

Однажды на съемке в павильоне был я встречен и вовсе неприветливо.
— Что вы тут всё ходите? Дайте нам работать. Вы свое дело сделали, написали — отдыхайте! — такую отповедь я услышал неожиданно из уст Олега Борисова. Так мы с ним впервые встретились на «Ленфильме», на съемках картины «Дневник директора школы». Потом помирились.
Интересно, что у нас с ним не было ни малейшего повода для ссоры; я и тогда уже считал, что Борисов идеально подходит для роли моего директора школы Свешникова, человека, из которого «ничего не получилось», а впоследствии понял еще, как много угадано артистом, в том числе и такого, что не написано в тексте. ‹…›

* * *
О таком кино писал в своем дневнике Олег Борисов: «Моих фильмов не показывают под Новый год». - источник

* * *
О потаенном темпераменте героя Олега Борисова - источник

‹…› Свешников появился на экране в прямой полемике с Ильей Семеновичем Мельниковым из ленты С. Ростоцкого «Доживем до понедельника». Полемичность обнаружилась не сразу, поначалу казалось, что они очень похожи — директор школы, словесник Свешников и историк Мельников. Оба глубоко интеллигентны и умны, оба педагоги именем божьим, оба умеют сочетать мягкость с непримиримостью и бескомпромиссностью.

Его [Свешникова] отношение к человеку — будь то ученик, коллега, кто-то из родителей школьников или члены собственной его семьи — в высшей степени деликатно. Именно эта человеческая деликатность была совершенно не свойственна Илье Семеновичу Мельникову. [?!] Мягкость и доброжелательность, ровность манеры общения Свешникова с окружающими производила подчас обманчивое впечатление. Этакий, мол, мягкотелый интеллигент. ‹…›

Тихая непреклонность, убежденная позиция защиты чужого достоинства, твердое нежелание рассматривать собственную директорскую власть как кнут или вожжи — основа педагогики Свешникова, его моральное кредо. Впрочем, непреклонность не всегда тихая. Когда он, вызванный в отделение милиции, узнает, что один из его школьников (совсем пацан, пятиклашка) сбежал из дома от побоев отца, он стиснет зубы так, что желваки заходят по впалым щекам.
Трудно было даже заподозрить в этом человеке ту вспышку ярости, ту ненависть, какая обрушится на нетрезвого папашу; более того, вовремя выглянувший в «предбанник» милиционер увидит, что эти двое едва не приступили к кулачному методу выяснения отношений. И по всему было видно, что отступать в этой ситуации Свешников не собирался, даже напротив... Да и то ледяное презрение, с каким предложит он уйти из профессии учительнице, натравившей отца на мальчишку [«То, что отец его колотит? Так он и раньше его колотил!»], — оно тоже родом из его «тихой непреклонности».

Именно потому так болезненно воспринималось самим Свешниковым (и теми, кто сидел в зрительном зале) его бессилие перед цинизмом и душевной глухотой иных взрослых, его растерянность перед ранним прагматизмом и бездуховностью кого-то из былых учеников, его искреннее и горькое недоумение от отсутствия взаимопонимания с сыном. Он, редко берущий на себя роль судьи, чувствует личную свою вину за чужие ошибки, за чью-то бессовестность, за сыновнее высокомерие. Но уж если судит, то беспощадно, ибо долго щадил.

В Свешникове, в его тонкости, деликатности, в его нежной бережности по отношению к людям чувствовалась такая внутренняя сила, такой потаенный темперамент, каких, пожалуй, не бывало в его энергичных страстных героях. Именно со Свешникова начиналась родословная тех героев Олега Борисова, которые заняли одно из ведущих мест в кинематографе 80-х.

* * *
Любовь Аркус о фильме «Дневник директора школы» - источник

‹…› Исходную конфигурацию «Доживем до понедельника» вытащили из Прекрасного Советского Кино и, разместив ее в живой жизни, сняли заново — документальной камерой, с черновым звуком, со всей шелухой житейских подробностей и околичностей домашнего, школьного и городского быта, которые обычно не попадают в сценарий и на пленку.

В самом деле, перед нами все та же диспозиция: Либерал, Консерватор и — Белая ворона как горячая точка их конфликта.

«Белая ворона», девятиклассник Игорь Кольцов, своевольничает вполне умеренно, но загнанный в угол, откровенно дерзит. Либерал (директор школы Свешников — Олег Борисов), как и положено, проповедует либеральные идеи — «Я хочу научить их уважать чужое мнение и защищать свое». Консерватор (завуч Валентина Федоровна — Ия Саввина), само собой, ему оппонирует — «У нас сплошной либерализм с некоторых пор. Кругом гении, спросить не с кого. Товарищи! Это же школа!».

Валентина Федоровна помолодела по сравнению со своей предшественницей, у нее все та же манера одеваться (костюмчик, лодочки), все тот же стиль в отношениях с оппонентом — покровительственные нотки во вразумлениях и увещеваниях, подспудно — все та же безответная, невзаимная, несчастная любовь.

Отношения Наставника-Либерала с Белой Вороной повторяет ту же линию «двойничества», «зеркального отражения»: «Я не знаю, гений он или нет, — ответствует Свешников напору Валентины, — может, просто способный парень. Но я не хочу, чтобы его терзали». По тому, как еле заметно играют желваки на его лице, и как всего лишь на четверть тона повышается голос, мы понимаем отчетливо, что в «способном парне» он видит самого себя, и про то, как «терзают» таких «гениев или нет» знает не понаслышке.

Схема, как мы видим, до забавного узнаваема. Наполнение этой схемы принципиально другое.

У актера [Борисова] в «Дневнике...» почти нет крупных планов. Нет монологов — ни одного. Нет поступков, драматического действия, проблемы выбора, трудных решений. Какими средствами Олегу Борисову удается сыграть то, что без слов сыграть, кажется, невозможно? Человека, который уже отказал себе в праве на драму. Человека, который живет той жизнью, какая есть, в том времени, какое отпущено — потому что другого (ни жизни, ни времени) уже не будет. Человека, который уже не предъявляет счетов ни к жизни, ни к времени, ни к людям — дай Бог оплатить свои. Он не ощущает себя героем, он выполняет свои обязанности. Это тихое стояние интеллигента перед лицом лживой эпохи.

Да, но обязанности свои он хочет выполнять хорошо!

«Нет такого слова „блат“ в русском языке, — говорит ученикам Свешников, — я не знаю такого слова». Они уже не маленькие, и хорошо знают, что без «блата», которого нет в русском языке, ни в театр пойти, ни в гостиницу попасть, ни сапоги купить, ни билетов достать на поезд или самолет... Они уже многое знают про жизнь, которая со стороны только может показаться научной фантастикой, а на самом деле всецело подчинена закону двойного стандарта... Кто для них человек, отрицающий очевидное? Дурак? Сумасшедший? Пустозвон?


Кто он для свирепого папаши толстощекого малыша, который не только не испугается директорского гнева («Вы его били? Били? Как вы смеете бить ребенка?»), но и двинет ему как следует, если тот не угомонится.

Не про то речь, что потерян престиж профессии — речь про то, что ты ничем не можешь помочь этому карапузу, разевающему рот как рыба на берегу, чтобы не заплакать. [В отчаянии от предстоящей дома очередной взбучки.] Что толку ему на тебя оглядываться? Для его отца ты никто, неудачник, пустое место...


Но никто не поверит. Ни ему, щедро дарующему ученикам не только обязанности, но и права — в том числе право на самоопределение. Ни ретрограду Валентине Федоровне, с ее теорией обязаловки и уравниловки.
На самом деле, их конфликт уже не имеет отношения ни к чему, кроме как к их собственной жизни — безнадежно отставшие от реальности, они равно беспомощны перед ней и равно бесправны.

«И на это ты ухлопал свою жизнь?» — спрашивает его сын.
«А на что, по-твоему, — отвечает Свешников, — я должен был ее ухлопать?» ‹…›

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Wednesday, 31 May 2017

«Доживем до понедельника» (1968) /We'll Live Till Monday

Илья Семенович Мельников, учитель истории (Вячеслав Тихонов)

Учитель истории, который сам скоро станет частью истории — человеком из все более непонятного прошлого. К началу фильма учитель Мельников приходит уже в кризисе. Сила, давление которой он вынужден преодолевать постоянно — это видно даже по самой его походке, — имеет имя. Комментируя поведение кляузника, историк говорит, что того «вдохновляют воспоминания», — о недавнем времени, очевидно. Из позднейших фильмов, снятых по шаблону «Понедельника», такие прямые ссылки на сталинизм исчезнут.

В то же время эта сила, очевидно, безлична, как погода, неумолимое движение природы. «Не с кем бороться», — так Мельников комментирует это бессилие перед стихией, воплощенное в языке. «Моросит». «Темнеет».

Элегантный, выдержанный, с буквально подавляющим коллег чувством собственного достоинства «англичанин». Мельников — человек принципов, которые все большему количеству людей вокруг него кажутся отжившими. Директор, фронтовой товарищ, прямо говорит, что эти самые неэластичные принципы не имеют утилитарного применения в меняющейся жизни. Лидер класса, высокомерный и рано «понявший жизнь» Костя недоумевает, какой смысл в очевидно обреченном на поражение поступке революционного героя лейтенанта Шмидта.

Когда Мельников, ближе к кульминации фильма, «вступается» за Шмидта, мы видим, что он говорит и о себе. Поставить на карту все ради гиблого дела, чтобы сама возможность этого дела жила. Голос благородного одиночки, может, будет кем-то услышан ближе к новой «революции». В самое короткое время, «к понедельнику», вместо революции придет застой. Фильм снят за год до ввода войск в Чехословакию. Обреченность интеллигента-шестидесятника в облике Тихонова кажется едва ли не пророческой.

Вместо людей, живущих по принципам, на смену мельниковым идут поколения тех, кто просто хочет жить, и жить хорошо. Как бывший любимый ученик историка, теперь пользующийся всеми благами работы в известном «одном департаменте».

Мельников не может изменить ход истории и воспитать других людей. Его не слышат, потому что не хотят или потому что не могут. Но Мельников может подарить счастье понимания трагическим одиночкам эпохи, таким как влюбленная в него молодая учительница английского или решившийся на «бессмысленный» бунт поэт и аутсайдер Генка Шестопал. За строгостью и сдержанностью учителя порой проглядывает человек с мальчишеским лицом и чуть виноватой улыбкой, приготовленной для этих редких моментов понимания.

* * *
Актриса Ирина Печерникова о съемках

Мне сказали: современный фильм, про школу. Я даже не заинтересовалась. Я любила классику. Но когда узнала, что Ростоцкий — режиссер фильма «Доживем до понедельника» — мне нравились его фильмы, и что Тихонов будет играть, я пошла. А прочитав сценарий, поняла, что про такую школу я хочу сыграть.
Сколько было претенденток на роль Натальи Сергеевны, я не знаю. Но потом мне рассказали на ушко, что когда Ростоцкий остановился на нескольких кандидатурах, он пригласил Вячеслава Васильевича, посадил в зале и сказал: «Давай вместе выбирать». Так что, возможно, я попала в фильм благодаря Тихонову. ‹…›

…Вячеслав Тихонов. По-моему, невозможно писать об актере, которого любит вся страна, уж женская-то половина — точно. И я, хоть и школьницей была, к ней причислялась. ‹…›

…На съемках «Доживем до понедельника» мы как-то перевыполнили план, и на ноябрьские праздники часть группы поехала на Валдай в дом отдыха. Меня взяли, чтобы я привыкала, чувствовала себя своей. А там озеро, рыбалка. И как-то я постучала в номер к Тихонову, уж не помню что просить:
— Вячеслав Васильевич, к вам можно?
А он стоял на четвереньках, весь номер в удочках, лесках, поплавках, блеснах — все это разложено на столе, на стульях, на полу. И с совершенно детским выражением лица сказал:
— Ирочка, посмотрите, какая красота.
Я рассказала об этом Нине Евгеньевне Меньшиковой, жене Станислава Иосифовича Ростоцкого, а она воскликнула:
— Господи, их же вдвоем за границу нельзя отпускать, они привозят какой-нибудь сувенир, а все остальное — для рыбной ловли.
Они часами рыбачили. Мы видели на берегу даже не их, а два плаща с капюшонами. Зато вечером ели разваристую картошку с рыбой и пили водку. В первый раз я, помню, зажалась, но Нина Меньшикова объяснила, что у них такой ритуал.

Вообще съемки в «Доживем до понедельника» работой никак не назовешь. Было ощущение семьи, в которой все хотят, чтобы было хорошо. И когда сейчас меня спрашивают, как я работала над ролью, я не знаю, что ответить. Я же не могу сказать, что не работала, а только радовалась.

Печерникова И. Дожила до понедельника // Российская газета. 2008. 4 сентября.

* * *
Художник по костюмам Надежда Васильева рассказывает о том, как платье диктует и формирует экранную драматургию, дополняя придуманные режиссером образы

Два мальчика любят одну девочку. Две женщины любят одного мужчину. Два треугольника в одном пространстве школы. Вершины треугольников — историк и ученица.

Историк. Фильм поделен на равные фрагменты напоминаниями о том, что Тихонов был на фронте. То песней, то военной фотографией, то «под Вязьмой», то словами ученика. А первый раз это решено костюмом. Когда Тихонов сидит за роялем, к нему подходит влюбленная учительница. Пальто накинуто на плечи, хотя играть не очень удобно в накинутом, но здесь это пальто — не пальто, а шинель. Оно отсылает нас к виденному когда-то, знакомому образу солдата на привале между боями. Вот он герой, как не влюбиться. И моложе намного выглядит в накинутом, чем эта учительница, его ровесница. А потом, в булочной, он все в этом же пальто, только застегнутом, уже не герой, а просто человек в очках и кепочке под дождем. Военного уже ничего нет.

Две учительницы, две соперницы. Рассматривают друг друга в учительской. Обе, как положено, в костюмах, только ткань разная. И она играет здесь большую роль.
У литераторши — джерси. Трикотаж. Есть такой тип женщины — трикотажный. Эти женщины носят его все время, хотя он им и возраст прибавляет и эротичность убирает. Плюс гипюровая блузка без воротничка, плюс «хала» на голове, и уже не важно, красивая ты или уродина. Одиночество обеспечено.
А у англичанки костюм из непластичной ткани, пиджачок мальчишеского покроя, туфли-лодочки, в которых подъем виден, и юбка правильной для этого образа длины — и так молодая, а в этом костюме еще моложе. Литераторша смотрит на эти ноги и произносит: «Цель одна».

Ученица. Ольга Остроумова самая красивая девочка в классе.
В начале, когда пишет сочинение, в школьной форме. С белым воротничком. Сама по себе советская школьная форма для девочек, повторяющая с изменениями форму дореволюционную, очень эротична. Именно в этом эпизоде совокупность форменного воротничка, девичьего локона и юной шеи создают особое волнующее настроение и у зрителя, и у ученика-поэта.
А в сцене их объяснения она уже не в форме, которая молодит, а в пиджачке и юбке, которые превращают ее в женщину, уже почти тетку, объясняющую мальчику, что ничего у них не выйдет.

* * *
Георгий Полонский, автор повести

90 процентов публики, возможно, оценят меня вращением пальца у виска, но я был в оппозиции, когда на главную роль учителя Мельникова в фильме «Доживем до понедельника» утверждали Вячеслава Тихонова. Слишком красив — это больше всего пугало. Актеру исполнялось 40, и это казалось минусом: слишком молод… ‹…›

— Слушай, ты сценарий-то свой помнишь? — раздражился С. Ростоцкий. — Вот ты написал, что в героя влюблена бывшая его ученица. Хотя он ей годится в отцы. В отцы — да… но не в дедушки же! Или ты вообразил, что такие люди, как он, только до 1917-го года рождались? Или… слушай, а не застеснялся ли ты его яркости, его феноменальности?

— Это вы в точку, — потупил я очи долу. — Многовато козырей я выдал учителю. Боюсь, не поверят нам… если он еще и красив, и молод. Не надо цветущего Марлона Брандо у классной доски!

— Надо миллионам зрителей — еще как надо! Знаю, в одном из вариантов ты вообще его инвалидом сделал, написал негнущуюся черную перчатку вместо руки. Так вот, — он будет полноценным. Две руки будут, два глаза… Зубы — свои! До пенсии ему лет 15! А тебе в утешение могу обещать, что Тихонов будет в очках, практически не снимая их всю дорогу. И что сделаем ему седой чубчик, о котором ты сто раз там упоминаешь… Все! Подойди теперь к Вячеславу Васильевичу и скажи, что рад и горд, что такой актер… в общем, не мне слова тебе подсказывать!

Я подошел к Тихонову и сказал. В успехе фильма «Доживем до понедельника» его доля и впрямь оказалась неоценимо большой.

* * *
Об утверждении Тихонова на роль

[По словам Тихонова, съемки «Войны и мира» буквально опустошили его:
«Толстой заставлял меня порой делать то, что мне не свойственно. Когда я играл Болконского, то часто сам задавал себе вопрос: а мог бы я так же, как он, ежедневно писать с войны письма отцу? Нет, наверное. Все же я воспитывался в рабочей обстановке. Нас не столько школа воспитывала, сколько улица».
Для многих он стал самым настоящим олицетворением образа, описанного Толстым. Но не для всех: критики в то время прохладно отреагировали на работу актера.
Этот факт настолько расстроил актера, что он даже хотел покинуть кино, но старый друг, режиссер Ростоцкий, буквально уговорил его сыграть в своем новом фильме, «Доживем до понедельника». - источник]

Но вернемся к моменту выхода «Войны и мира» на экран. Как уже говорилось, Вячеслав Тихонов решил тогда уйти из кино. Возможно, что мы больше бы никогда не увидели новых работ актера. Но… вдруг.
В реальной жизни, которая порой закручена похлестче, чем иной детектив, всегда присутствует это «вдруг». Тихонову позвонил режиссер и предложил попробовать свои силы в новом фильме «на современную тему», сыграв роль учителя. Актеру, существовавшему долгих четыре года в мире Толстого, роль показалась мелкой, безликой. И он вынес свой приговор: «Нет». Но режиссер настаивал: «Прочти еще раз». Вячеслав Тихонов читает еще раз: «Это не моя роль». Он категоричен. И тут режиссер применил недозволенный прием: «Если ты мне друг — ты должен играть». Этим режиссером был Станислав Ростоцкий. С Вячеславом Тихоновым его связывала давняя дружба. И, если хотите, он воспользовался этим в полной мере. Так Вячеслав Тихонов стал сниматься в фильме «Доживем до понедельника».

В. Тихонов: — Теперь уже, задним числом, я понимаю, что в этом и состоит талант режиссера: увидеть в актере то, что, может быть, он сам в себе даже не подозревает. Сейчас я осознаю, какое счастье, что я все-таки сыграл Мельникова. Какое счастье, что Ростоцкий не отступил, настоял на своем и заставил меня сняться, и это помогло мне снова обрести веру в себя и вернуться в кинематограф…
* * *
Любовь Аркус:
Это один из самых загадочных фильмов в истории советского кино. В чем загадка? Именно здесь точно, выпукло запечатлено состояние советского интеллигента в год вторжения в Чехословакию — если бы не знать, что фильм был сделан до этого события, а автор его в открытой полемике с советской властью замечен не был.

Мы застаем главного героя, учителя Мельникова (Вячеслав Тихонов) в тот момент, когда он решает, что больше не может преподавать историю и должен уйти из школы. Не понятно, как прошел цензуру диалог с директором: « — Куда же ты пойдешь? — В музей. Экскурсоводом. — А ты что думаешь, в музеях экспонаты не меняются? Или трактовки?».

Интеллигент, участник войны, историк, умница. Ненавязчивым пунктиром — биография: мама явно «из бывших», на это намекает старинная мебель и чинно сервированный будничный ужин; участник войны — фотографии на стене; незащищенная диссертация — из обрывка разговора ясно, что зашел слишком далеко и не намерен возвращаться «в рамки».

С коллегами всегда был учтив, но сейчас иногда срывается. В учительском коллективе он — «белая ворона». Еле заметная мелкая рябь тоски пробегает по его лицу: от невежества («нет такого глагола в русском языке, голубушка, пощадите чужие уши»), от пошлости (Баратынский — поэт «второстепенный»), от глупости («глупость должна быть частной собственностью дурака»), от тотального вранья и профанации своего предмета («ты посмотри учебник этого года»). В пересказе получается сплошная фронда, но это состояние безысходной тоски Тихонову удается более всего, когда он молчит. Молчит и смотрит. Поразительно, какую актерскую школу мы потеряли! В фильме много крупных планов, и, право, книгу можно написать о том, как смотрит Тихонов. Как он смотрит на учеников: на поэта Генку Шестопала как в зеркало — узнавая себя, на циничного красавца Батищева — прозревая в школьнике вечного своего оппонента, на весь класс в финале фильма — предчувствуя судьбу каждого, и зная, что ничего нельзя изменить.
Основная краска характера — пепельная усталость.

Его антагонист — учительница русского языка и литературы Светлана Михайловна. Она ограниченна, дает предмет «от сих до сих», сухарь, ханжа, «училка», всегда знает «как надо» и жестко придерживается предписаний. [В ней] только одиночество и все та же усталость. Она еще держится. Она красит губы, носит модный костюмчик «джерси» и цокает на изящных «лодочках». Светлана Михайловна любит Мельникова, кокетничает с ним беспомощно и нелепо, как умеет — а у него сводит скулы от тех банальностей, которые она говорит.

[Настоящая большая актерская удача — исполнение Н. Меньшиковой роли Светланы Михайловны. Властная, прямолинейная, жесткая, предельно самоуверенная, любящая поучать не только ребят, но и взрослых, — это все передано актрисой точно и метко. Но не только это! Перед нами фигура драматичнейшая и даже трагедийная. Вдруг за «железобетонностью» мы с изумлением и сочувствием видим страдающее сердце, видим глубокую кровоточащую трещину в ее самоуверенном взгляде на жизнь. Видим внезапно заговоривший в ней голос самосознания, понявшего, что жизнь прожита не так… И как от всего этого выиграл сам образ, насколько пластичнее, объемнее он стал. - источник]

Одна из самых сильных сцен в фильме — их вечерний разговор в школе. Здесь очень хорошо видно, что дряхлеющая идеология больше не может быть содержанием жизни даже для тех, кто как будто держится ее основ. Частная жизнь частных людей, их частные счеты со своей частной жизнью и между собой — вот что такое теперь общество, и школа не только не исключение, но, напротив, наиболее яркое воплощение произошедших изменений.

А вот еще класс. Все классические «амплуа» налицо. И неформальный лидер, и первая красавица, и зубрилка-дурнушка, и местный клоун, и, разумеется, «белая ворона». Интересно, что лидер (Игорь Старыгин) теперь не «первый ученик», и не талантливый возмутитель спокойствия. Напротив, этот красавчик, похоже, избрал стратегию «не высовываться», быть «как все», но только немного выше — ровно настолько, чтобы обеспечить себе лидерские позиции.
«Белая ворона», поэт Генка Шестопал, тоже не стремится к публичным демонстрациям — он молчалив и задумчив, а свой демарш (сожжение сочинений на тему «Что такое счастье») совершает неожиданно для самого себя.

Когда Мельников прервет красавца Батищева, «правильно», по учебнику трактующего мятеж на крейсере «Очаков» и произнесет речь, посвященную лейтенанту Шмидту — станет ясно, что этот седой, смертельно уставший человек много моложе своих юных, вступающих в жизнь учеников. Эта речь, вдохновенная апология обреченного и бесполезного с точки зрения логики, протеста, уже не оставляет сомнений в том, что перед нами — герой романтический.
Беда лишь в том, что на дворе 1968 год. Его оппоненты — такие же, как он, уставшие люди, ушибленные квартирным вопросом, гастритом, неприятностями по службе… Они не думают по-другому. Они вообще не думают, и его по-дружески, по-семейному, по-хорошему призывают к тому же.

гиперисточник

См. также киноповесть
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...