Saturday, 27 December 2008

Татьяна Друбич: «Жить невозможно, но отказываться поздно» (1999) / Tatiana Drubich, interview

"Собеседник" 9'1999 // Беседовал Дмитрий Быков

Сканирование, spellcheck, подбор фотографий - Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

Легенда о недоступности Друбич для журналистов как будто подтверждалась. Ее мать и дочь уже узнавали мой голос — мать с сочувствием, дочь с явным раздражением. Я искал ее две недели и наконец нашел.

— А зачем мне давать вам интервью? — спросила она.

— Клянусь, Татьяна Люсьеновна, ваша личная жизнь меня не интересует.
— Меня тоже.

— Мы хотим вас поместить на обложку.
— Ни в коем случае. Я с удовольствием поговорю с вами. Но зачем печатать?

— Мне есть о чем вас спросить. Может, это еще кому-то будет нужно.
— Хорошо, я приеду.

— Не забудете!
— Если я уж соглашаюсь, то приеду точно.

Вечером того же дня Друбич через каких-то людей нашла мой домашний телефон, чтобы предупредить, что опоздает на пятнадцать минут.

— Таня, вы мне представляетесь потрясающе честным человеком. То есть даже опоздать на 15 минут не можете.
— Это другое. Я просто никогда не опаздываю, потому что после этого очень некомфортно себя чувствую. Физически некомфортно.

— И врать вы, по-моему, не любите?
— Странный вопрос. А вы любите?

— Я – да.
— Значит, вы можете себе это позволить. А я играю на другом поле. Нас воспитали в системе отвратительных условностей, мы не умеем говорить «нет». А мне пришлось этому научиться.

— Если во всем признаться, то есть и себе не соврать, жизнь станет невозможна.
Она и так невозможна. Но отменить ничего уже нельзя.

— Вам вообще, в принципе, нужно общение с людьми?
— Нужно, конечно. Как же без него? Общение нужно хотя бы для того, чтобы понять, что оно не нужно. Я не капризничаю, когда отказываюсь от разговоров. Хотя дважды журналисты кинули меня действительно очень сильно. Один раз это была телепрограмма. Я смотрела ее вечером, одна, на даче. Выключила, не сумев досмотреть. И всю ночь просидела в кресле, не представляя, как завтра рассветет — и мне уже придется жить с этим позором. В кадр попали вещи, которые я говорила не для съемки, не для записи, — меня на них, что называется, развели. Журналисты — это как милиционеры, как мусора. С ними нельзя говорить откровенно, в какой-то момент у них включается профессионализм.

— Вы всегда можете в лицо человеку сказать правду?
— Сначала не могла. Но потом поняла, что так милосерднее.

(на фото - съемки фильма "Избранные")

— И конформистов не любите?

— Не люблю. Но что называть нонконформизмом? Я уверена, что, если человек поступается собой ради публичности, это снижает его личный масштаб. Сергей Соловьев, по моему убеждению, гениальный режиссер и уникальный человек. ["Облако Таня" - отрывок из книги С. Соловьева. - прим. автора блога]. Многие недооценивают его масштабы именно потому, что их снизила публичность. Он все время ощущает себя кому-то должным. А должны мы бываем только деньги.

Но подлинный нонконформизм — вещь невыносимая, и вряд ли он часто встречается. Кто из нас может сказать, что он не примеривается к обстоятельствам? Ведь была война в Чечне, а мы так и жили... словно ничего не было... В этом смысле, например, настоящим человеком я могу назвать Сергея Говорухина, который снял там фильм и потерял ногу. Кто такие рядом с ним мы все...

— Я удивился, узнав, что вы согласились сниматься у Зельдовича в «Москве».
— Это первоклассный сценарий, открывающий новые изобразительные возможности. Фильм почти готов.

— И что, вам нравится реальность, о которой это кино рассказывает? Клубная жизнь и новорусские трагедии?
— Слова «трагедия» применительно к современности я стараюсь избегать. Мы не трагические персонажи. Мы все, если сравнивать с чем-то серьезным, очень благополучные люди. Что касается фильма — это попытка рассказать про время, которое мне все-таки скорее нравится, чем наоборот.

— Бог мой, чем?!
— Всё стало честнее. Раньше люди беспрерывно выделывались, что-то изображали из себя. Закупали эти бесконечные книги целыми полками, говорили об умном, получали ненужное образование... в общем, все время врали. Сегодня — голый человек на голой земле. Каждый стал стоить того, чего стоит.

— Это и есть самая отвратительная ситуация.
— Почему?

— Потому что человек, как говорил тут один немец, это его усилие быть человеком. Сейчас он этого усилия не делает.
— И тогда не делал.

— Тогда он делал вид.
— Это еще хуже. Мне все-таки больше нравится, когда люди честно становятся теми, кто они есть. Когда у того, кто был бы в 1970-е годы вполне заурядным персонажем, появляется возможность сделать гигантские деньги...

— И он становится зверем.
— Пусть так. Но мы его видим. Или не становится зверем, а реализуется. Когда мне было семнадцать, мне в душу запала фраза Валерия Плотникова, одного из немногих настоящих западников того времени, совершенного Чаадаева по складу ума: «Что советский мужчина может дать женщине?» И действительно — что?
Бизнес не может быть содержанием жизни. Человек не должен сходить с ума, если рушится его состояние. Бизнес — по крайней мере, в моем случае — возможен как хобби, позволяющее расширить общение и чему-то научиться.

— Но те, кому сейчас 15 — и кого я знаю очень хорошо, — вследствие этой честности, о которой вы говорите, вообще не читают книг. Они честно превращаются в полуживотных, для которых культура — безнадежное излишество. Это честно, по-вашему?
— У меня бывают такие мысли. Культура не может быть уделом всех, и всеобщее среднее образование — тоже. И я не заставляю свою 14-летнюю дочь читать книги, потому что опасное это дело – с ранних лет много читать.

— А вы много читали?
— Я? Очень.
Поколение, о котором вы говорите, — это расплата наша. Они первыми увидели, как мало соотносятся между собою вложенный труд и заработанный результат. Они увидели, что можно всю жизнь впахивать и остаться ни с чем, а можно не делать ничего и жить превосходно. Для следующих поколений это уже не будет таким шоком.

— А собственное поколение вас устраивает?
— Да. Не все встроились в новую модель, но тех, кто встроился, — я думаю, еще оценят. На подвиг способны 99 % людей. А вот ежедневно выживать и не свихнуться — это достойно, здесь чувствуется масштаб. Для меня человек, который каждый день ходит за хлебом, тащит жизнь и умудряется не скурвиться — тоже герой.

— Вы следите за политикой?
— Ровно в той степени, как всякий нормальный гражданин. Я постаралась выстроить свою жизнь так, чтобы зависеть от политики как можно меньше. Не устраивает меня, скажем, Зюганов, но это происходит не на сознательном, а на чисто физиологическом уровне, это брезгливость... А в принципе боюсь я только одного — что в один прекрасный день заставят сдать загранпаспорта. Все мы задавали себе этот вопрос: ехать — не ехать... Я ответила так: зарабатывать здесь как можно больше, чтобы ездить туда как можно чаще.

— Вы еще работаете в поликлинике?
— Уже нет.

— А где тогда?
— Нигде. Я сейчас не работаю.

— А на что живете?
— Нет, ну как на это отвечать?!

— По-моему, вам много денег не нужно...
— Это как сказать. Без необходимого могу, без лишнего никогда.

— Это не вы придумали, а Ахматова.
— Я знаю.

— Вас никогда не раздражают больные?
— Я подсчитала, что на приеме примерно 16-й человек — мой личный враг. Это не столько раздражение, сколько усталость. Но вообще я отношусь к больным примерно так же, как вы к интервьюируемым. Это ведь ваша работа? Вы не раздражаетесь?

— Я имею дело в основном со здоровыми.
— Здоровых нет.

— Ну уж! Больной очень жалок, по-моему. Человек вообще жалок, когда цепляется за жизнь.
— По идее за жизнь цепляться не надо. Очень многие подлости могли бы не совершиться, если бы человек не боялся смерти. Болезнь и смерть, говорю вам как медик, необходимы для сохранения вида... Но это мы сейчас с вами так говорим, относительно молодые, относительно здоровые. Когда нам будет по 80, подозреваю, мы оба не откажемся сходить в банк клонированных органов и взять себе новенькую печень...

— А это будет возможно?
— Абсолютно реально.

— Вы терапевт?
— Эндокринолог.

— Неэстетично. Если бы кардиолог...
— Врач — вообще не очень эстетичная профессия. В любом случае. Но все равно главная, если не единственная. Сначала Господь Бог, потом врач.

— В Бога вы, по-моему, не должны верить.
— Сложно сказать.

— Во всяком случае, бессмертие души вы вряд ли допускаете.
— Не знаю, честно. Но если человек столько делает для бессмертия — пишет, снимает, изучает, — если все его усилия направлены на преодоление смерти, значит, бессмертия скорее всего действительно... впрочем, нет, не знаю.

— А физическое бессмертие достижимо? Спрашиваю как врача.
— Знаете, если вот этот век был веком революции технической, то следующий начнется с биологической. Современная медицина уже сейчас в состоянии доказать — об этом мне говорил академик, чей авторитет бесспорен, — что есть люди и есть нелюди. Они различны даже на генетическом уровне.

— Представляете — а если их не два класса, а двадцать пять? Как у Гребенщикова: есть люди типа А и люди типа Б?
— Запросто.

— Но тогда проблемы с браком вообще не будет. Сдаешь анализ крови — и тебе подбирают партнера твоей группы...
— Думаю, что отношения полов вообще совершенно изменятся. Проще будет менять, прогнозировать пол... Продолжительность жизни, мне кажется, дойдет лет до 150 - 200. Некоторые признаки этого я замечаю и сейчас. Сравнить хоть нас и родителей: те в сорок лет — взрослые, умудренные люди. Мы в сорок — в большинстве — такие дети! А иные, я гляжу, и в пятьдесят... Значит, люди чувствуют, что у них что-то впереди, что они успеют стать взрослыми. Человек подсознательно чувствует, на сколько он рассчитан.

— Что такое для вас инфантилизм?
— Отсутствие религиозного чувства. То есть... это не обрядность, не вера в личного Бога, не поведение даже... Религиозное чувство — это понимание, что на свете есть что-то более важное, чем твоя жизнь. Почему так хорошо воюют исламские фундаменталисты, так отважно действуют курды? Потому что есть вещи, которые им дороже жизни. Инфантилизм — это когда человек все время заслоняется от жизни какими-то игрушками. Например, пытается пройти туда, куда пускают не всех. Через VIP-зал.

— Люди боятся, что им навяжут такое будущее... сусального плана...
— Люди боятся ЛЮБОГО будущего. Какое им ни покажи — они будут недовольны. Очень многие вообще заняты вещами, смысла которых я не понимаю. Это все какие-то отвлечения, какое-то... ну, как моя героиня говорит в «Москве»: кажется, что твердая вещь, а ткнешь — внутри картофельное пюре. Соловьев однажды процитировал мое давнее определение, с которым я и теперь согласна: век фуфла. Век подмен. Все это с дикими понтами.

— За это определение Соловьев вас, кажется, назвал островом идеального в реальности...
— Ну, он имел в виду не идеальность мою, а идеализм.

— Вы можете себе позволить такую прямоту. Женщине вообще проще быть нон-конформисткой.
— Почему?

— Баба — она как Бог, для нее таких вещей, как доброта, вообще нет. Она всегда на стороне силы.
— Сила бывает разная, бывает сила таланта, ума... Но вообще вы правы.

— Я вам больше скажу. Баба всегда приземляется на четыре лапы.
— Вот уж нет! Она ближе к жизни, органичнее, это верно... Но жизнь ведь тоже довольно уязвима.

— Вот вам пример: когда мужчина уходит от женщины, он чувствует виноватым себя. Когда женщина от мужчины — чувствует виноватым его.
— Совершенная неправда! Я всегда чувствовала виноватой себя. И вовсе не приземлялась на четыре лапы. Вообще доказано, что женщины от природы испытывают чувство вины значительно чаще и переживают его драматичнее, нежели мужчины. Я не исключение.

— Но коль скоро уж мы заговорили о вашей личной жизни, от которой так старательно убегали, — уходя от Соловьева, вы же не могли не понимать, что ломаете его жизнь?
— Не убеждена. Мне кажется, ничью жизнь вообще нельзя сломать — во всяком случае, это не может быть делом рук одного человека. Но думаю, что, уходя, я ее как раз выправила. Я вообще сомневаюсь, можно ли прожить всю жизнь с одним человеком. Я смотрю на многие браки моих ровесников и не понимаю, что держит их вместе. Дети? Это прекрасно, но все-таки недостаточно. Надеюсь, институт брака в начале будущего века станет совершенней.

— Вам совсем не нужен кто-то рядом?
— Почему, я и сама думаю, и дочери объясняю, что счастье — это правильный выбор трех вещей. Человека рядом. Профессии... нет, точнее — деятельности. Места, где живешь.

— А вы довольны местом, где живете?
— Нет, меня не устраивает климат. Вообще место, где нет моря, не может мне подходить.

— А какое может?
— Визуально — Латинская Америка, но там жить нельзя, во всяком случае, постоянно... Если бы я могла, жила бы в Крыму. Лучше Крыма я в своей жизни ничего не видела. Еще в Париже хорошо...

— Вы намерены сниматься и впредь?
Кино — это скорее случайность в моей жизни, которой лучше бы и не было. У меня нет совершенных актерских данных. Например, я не пластична, не обладаю низким стартом.

— То есть?
— То есть не могу с места в карьер разрыдаться или расхохотаться. Я однообразна. И вообще кино меня интересует больше как зрителя. Я очень серьезно отношусь к этому делу. Поэтому у меня так мало ролей. Перед рязановскими «Дуралеями» я не снималась шесть лет. И не жалею.

— Скажите опять же как врач, что лучше для здоровья — мучить себя тренировками, бегом, диетой или позволять себе все! Рязанов, например, никогда ни в чем себе не отказывал...
— Да, Рязанов ест много, он это любит. Но тем не менее в семьдесят лет у него юношеская энергия и кристально ясное сознание. Тут раз на раз не приходится. Андрей Кончаловский в свои шестьдесят феноменально красив и молод — всю жизнь бегал, прыгал... Приятно посмотреть, особенно на фоне ровесников. Но в общем, конечно, следить за собой надо. Не потому, что я призываю безумно дорожить жизнью, спортивной формой (я сама неспортивный человек совершенно, просто вынослива от природы) — противен тип людей, озабоченных только функционированием своего организма. Здоровым надо быть, чтобы не обременять других. Здоровье — это комфорт, не больше, но и не меньше.

— Насчет еды: многие жрут исключительно в порядке компенсации. Все плохо, настроение никуда — так хоть поем как следует...
— Это бывает. Есть даже термин такой — «ожирение эмигранта». Такая тоска по родине, что все время что-нибудь ешь. Но на меня в случае ностальгии еда не действует. Тем более что люди моего поколения на свою родину все равно не попадут уже никогда.

— У вас есть любимая и нелюбимая картина?
— Из тех, что не со мной?

— С вами.
— Любимая — «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви». Нелюбимая и даже ненавидимая — «Асса».

— А из тех, что не с вами?
— «Летят журавли». Я люблю хорошее кино. Не люблю старательно изображаемой высоколобости... Лучший русский фильм последних десяти лет — «Астенический синдром» Киры Муратовой.
Вообще современное искусство я плохо знаю. Мне кажется, почти все искусство XX века — это вот открыл человек какой-то приём, феньку, и на этом приеме так до конца и едет. Однообразие и эксплуатация, выдаваемые за «свое лицо».

— А есть у вас любимый роман?
— «Анна Каренина». Толстой был гений в полном смысле. Ему повезло столько прожить, чтобы до этого дописаться (ранний-то он не очень нравится мне). Настоящих гениев за всю историю человечества было, я думаю, не больше четырехсот. Во всех областях, от музыки до математики. И не всем, наверное, повезло осуществиться... хотя нет. Гений не может не осуществиться, в него программа заложена — сделать максимум.

— Но вы бы Анну сыграть не смогли.
— И не стала бы. Лучшей Анной, которую я видела, была Самойлова. Отличная Анна — Евгения Симонова в недавнем спектакле Андрея Эшпая.

— Кстати, живут же вместе Симонова и Эшпай — дивно гармоничная пара!
— Да, живут...

— У вас никогда не было комплексов по поводу того, что муж намного старше вас? Или вы себя чувствовали его ровесницей?
— Это он меня чувствовал своей ровесницей.

— Вы водите машину?
— Да, и неплохо. В «Дуралеях» сама вожу. Я даже дала интервью журналу «За рулем». Мне очень этого не хотелось, но мамина соседка по даче, дочь которой там работает, ее попросила... Мама сказала, чтобы я не отказывалась. Она вообще у меня такой человек... считает, что надо разговаривать со всеми...

— А кто она по профессии?
— Экономист.

— Дочь уже выбрала занятие?
— К сожалению, нет.

— Вы зависите от погоды?
— Хотела бы я посмотреть на человека, который от нее не зависит. Особенно если он — женщина, которая по природе своей циклична. Конечно, и от погоды завишу, и от времени года. Весной и летом чувствую себя лучше всего.

— Я бы мог вас и еще мурыжить расспросами, но совесть не позволяет. Вообще, знаете, я многие ваши ответы угадал. Так что мог бы почти все интервью написать заранее, не вытаскивая вас в редакцию и не заставляя разговаривать.
— Ну и напишите! Задайте еще несколько вопросов и сами ответьте, я разрешаю. Будет даже интереснее.

— Слушайте, а вы всегда себя так контролируете?
— Нет. Когда очень сильное чувство, не контролирую. Если совершается какая-то безнравственность — измена, например, — то можно простить... или хоть понять... при условии, что это сделано из-за сильной страсти или больших денег.

Из-за денег тоже?
— Тоже. Я говорю «понять», а не «оправдать». Из-за всего остального — нельзя, потому что это мелочно.

Вы когда-нибудь пробовали наркотики?
— Нет.

— А под общим наркозом бывали?
— Я из него не выхожу.

Блиц-анкета:

Кем хотели стать в детстве — никем
Что больше всего нравится в людях — доброта
Что больше всего не нравится в людях — глупость
Наибольший успех в жизни — успехи близких людей
Наибольшее разочарование в жизни — я о нем, к счастью, еще не знаю
Что может привести вас в бешенство — укус бешеной собаки
Главный источник радости и энергии — дочь
Ваш недостаток, о котором знают все — недостаточная зарплата врача
Ваше достоинство, о котором не знает никто — я умею летать

UPD: Беседа Дмитрия Быкова с Татьяной Друбич через 10 лет (Собеседник №20'2009)

Thursday, 25 December 2008

Киносценарии на "Книжной полке" / Book Shelf: Scenario

На "Книжной полке" - мой блог для отсканированных материалов - можно будет найти отдельные киносценарии.

Начала публикацию со сценария к фильму "Любовь" Валерия Тодоровского (1991).

Wednesday, 24 December 2008

Вуди Аллен: «Мир скорее смешон, чем трагичен» / Woody Allen, interview

Вуди Аллен отвечает на вопросы корреспондентов журналов «Роллинг стоун», «Мувигоуэр», «Лос-Анджелес тайме», «Сатер-дей ревью», «Плейбой»

Корр. Каждый год вы выпускаете по фильму, пишете сценарии и пьесы, снимаетесь в кино, выступаете на сцене. Говорят, что вы трудоголик, доводящий себя работой до изнеможения и уже не способный наслаждаться жизнью. Это действительно так?

Аллен. Журналисты склонны, мягко говоря, к преувеличениям. Чтобы прослыть «плодовитым», достаточно работать хотя бы по три часа в день. У меня остается масса времени на то, чтобы смотреть по телевизору бейсбольные матчи, играть на кларнете, слушать джаз, гулять по городу. Но меня действительно выводит из колеи, если я по какой-то причине отлучен от работы. К тому же я не из тех, кто находит радость в путешествиях, пикниках, прогулках на яхте, шумных сборищах и тому подобном.

— Значит, счастье для вас — в труде?

— Да. Это отвлекает меня от крупных проблем. Если организовать свою жизнь так, что тебя все время занимают мелочи, важные проблемы куда-то отступают. Если же дать себя одолеть серьезным вопросам, станешь запуганным и бесплодным, ибо что можно поделать со старостью и смертью? А мелочи — ну, скажем, удачная шутка под занавес третьего акта — отвлекают внимание, и думать о них гораздо приятнее, чем о возможной хирургической операции. Впрочем, я смотрю на жизнь чуть-чуть мрачнее, чем средний американец. По американским представлениям, если вы богаты, удачливы и имеете «роллс-ройс», желательно с шофером, вы не можете не быть счастливым.

— А вы не завидуете тем, кто после работы с легким сердцем садится на катер, пьет пиво и вообще ни о чем не задумывается?

— Нет. Иногда я завидую по-настоящему религиозным людям, которые сами пришли к вере, не потому что их так воспитали в семье или они наслушались проповедников. Такой дар как музыкальный слух: либо есть, либо нет. Такому человеку не придет в голову задуматься о смысле бытия, для него это вопрос решенный. Ну, а на катер я бы вообще не сел. Терпеть этого не могу. Дважды я пробовал это дело, оба раза страдал от морской болезни и обгорал на солнце (кожа у меня очень чувствительная). Чувствовал себя как в мышеловке. Для меня это ад.

— Создается впечатление, что вы стали более спокойно относиться к своему творчеству.
— С годами приобретаешь некоторую уверенность. Я сознательно облегчаю себе жизнь. Поэтому, например, всегда снимаю фильмы в Нью-Йорке. «Ханну и ее сестер» снимали в уютной обстановке квартиры Миа Фэрроу. Скажем, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что такой-то эпизод получился бы лучше, если бы мы снимали его в Филадельфии. Но у меня нет ни малейшего желания ехать в Филадельфию — это же два часа на машине! И мы находим местечко подальше от центра, которое может отдаленно напомнить Филадельфию, обходимся без общих планов; получается не так хорошо, но зритель этого даже не заметит.

— Тем не менее вы стремитесь делать великие фильмы?

— Я пытаюсь сделать такой фильм, чтобы удивить зрителя, насколько смогу. В моей системе приоритетов художественность стоит где-то на третьем или четвертом месте.

— В это трудно поверить.

— Клянусь.

— Ведь вы одержимы стремлением к совершенству. В ваших фильмах всегда заметно обостренное внимание к деталям. Говорят, что люди из массовки на съемках «Эпохи радио» даже носили подвязки по моде 1940-х годов, хотя на экране этого не было видно.

— И все же я ни за что не стал бы снимать фильм в условиях, которые доставляли бы мне неудобство и тем более не пренебрег бы ради съемок важным для меня свиданием или событием.

— Например?

— Например, я заканчиваю съемки засветло, чтобы успеть домой к началу бейсбольного матча, когда играет «Никс».

— Речь идет о решающем матче или любом?

— Нет, только о решающем. Несколько раз я прерывал съемки ради свидания с красивой женщиной и никогда не жалел об этом.

— А есть ли у вас какие-нибудь эксцентрические привычки, которые стимулируют творческий процесс?

— Я люблю писать в постели больше, чем в каком-нибудь другом месте. Терпеть не могу даже малейшего шума. Я где-то читал, что Теннесси Уильямс во время работы включал музыку — Баха, Вивальди. Я бы так не смог.

— У вас бывает много черновых вариантов?

— Я натуральный графоман: переписываю одно и то же раз по шесть. Но когда съемки закончены и нужно монтировать, я делаю совсем по-другому. Начинаю не со сквозного чернового монтажа, а медленно и тщательно обрабатываю эпизод за эпизодом. Каждый из них выходит из моих рук уже готовым. Когда я монтировал с Ральфом Розенблюмом, он вечно порывался сделать черновой вариант всего фильма, а потом его шлифовать. Я так не могу.

— Розенблюм рассказывал, что вы очень щепетильны и безжалостно вырезаете даже очень удачный материал, если он ничего не добавляет к характеристике персонажей или развитию сюжета.

— Надо смотреть на пленку глазами зрителя, ему ведь неважно, насколько гениально был задуман и снят тот или иной эпизод, если он не работает сам по себе. И если бы я его включал, вот тогда это было бы безжалостно — по отношению к зрителю.

— А что достается труднее — рассказы или фильмы?

— Писать, конечно, легче. Тем более что я не испытываю давления, которое оказывается на журналистов, вынужденных писать регулярно и всегда быть забавными. Если у меня нет идей, я просто не сажусь за машинку. Но фильм «пишется» на протяжении всей работы над ним. Допустим, я решил сделать эпизод в зоомагазине. В сценарии для этого достаточно ремарки, что мы с Дайаной Китон встречаемся в зоомагазине. Мы находим подходящий магазинчик, и там, на месте, пишется диалог. Не импровизируется, а именно пишется. Его определяют тональность, атмосфера, естественные шумы и прочее. Так что писать сценарий — совсем не то, что писать рассказы или пьесы. Это значит — делать заметки. Описать все заранее, до того, как увидишь натуру и актрису, которая будет это играть, невозможно.

— А юмор? Шутки вы не придумываете на месте? Или они тоже возникают на площадке?

— Бывает по-всякому. Иногда у меня легко пишется диалог, иногда дело вдруг застопорится. Иной раз вокруг одной шутки я накручиваю несколько минут действия. А однажды на съемках «Энни Холл» мы импровизировали на площадке с Полом Саймоном и я сказал ему: «Попробуй закончить словом «дыня», у меня есть в запасе подходящая шутка».

— Как вы относитесь к тому, что вас называют королем американского еврейского юмора?

— Не могу сказать, что стремлюсь к этому сознательно. Я, например, обожаю Боба Хоупа и В. С. Филдза, хотя они не евреи. Мне страшно нравится юмор американских негров, ирландских комиков, Китона, например. Мой юмор находят агрессивным — но в этом смысле он близок Филдзу, который воевал со всем миром. С другой стороны, мне импонирует способность Боба Хоупа обходить трудности и приспосабливаться к обстоятельствам, что обычно выдают за чисто еврейское качество. Еврейство как нечто особенное возникло в результате вечной гонимости. Но я родился в городе, где евреи составляют большинство населения. Как и мои друзья — Маршалл Брикман, Карл Райнер, Мэл Брукс, Нил Саймон,— я выходец из еврейского среднего класса. Я встретился с антисемитизмом только в школе. У нас были очень глупые и грубые учителя, в них сквозила ненависть к евреям, хотя большинство учеников были евреями. У меня остались самые мрачные впечатления о школе, причем я ходил в еврейскую и в христианскую школы, и обе они стоили одна другой. Я начал продавать гэги сценаристам, когда мне едва исполнилось шестнадцать лет. Это была эпоха великих телевизионных комиков: Джерри Льюиса, Бадди Хэккета, Джека Леонара. У них мы учились. Вприглядку, конечно. Еврейство — это такая специя, которая обладает очень сильным воздействием. Пусть в фильме будет шестьсот шуток и две из них еврейские, весь фильм будет восприниматься как еврейский. В большинстве моих шуток — насчет маленького роста, про деньги или про тещу — нет ничего специфически еврейского. Вообще мне кажется, это фикция.
Если вы имеете в виду мою конфессиональную принадлежность, так я благочестивый отступник. Это такая небольшая секта, мы встречаемся в переполненных автобусах и там отправляем свой культ.

— Вы как-то сказали, что ваши родители с презрением относятся к шоу-бизнесу, называя его цыганским ремеслом. Они все еще хотят, чтобы вы стали фармацевтом?

— Уже нет. Они предпочитают, чтобы я брал призы за спортивную борьбу.

— Однажды «Кайе дю синема» написали, что зрителям пришелся по душе созданный вами образ маленького человека, который чувствует себя неприкаянным в дегуманизированном технологическом мире. Вы по-прежнему не в ладах с миром? Говорят, например, что вы не садитесь за руль.

— Это верно. Уже лет тридцать, если не считать эпизода на съемках «Энни Холл», где я показал себя далеко не лучшим образом. Национальный совет безопасности наградил меня золотым свитком за воздержание от вождения транспортных средств. Они полагают, что это помогло спасти на дорогах 68 191 жизнь.

— Ходят слухи, что часы у вас в спальне идут вспять, магнитофон крутится в обратном направлении. Почему, на ваш взгляд, механизмы избрали вас объектом своей ненависти?

— Все окружающие меня неодушевленные предметы настроены ко мне враждебно. Если мне потребовалось что-нибудь срочно записать, карандаш обязательно сломается — он жертвует собой, лишь бы навредить мне. Когда я становлюсь под душ, нормальной теплой воды мне не дождаться, обязательно будут чередоваться кипяток и ледяная вода. Такси старательно объезжают меня именно тогда, когда я особенно спешу. Словом, это настоящий заговор.

— Некоторые ваши сюжеты связаны с психотерапией. Она на вас благотворно повлияла?

— Она разморозила мой банковский счет. Но, должен признаться, не смогла побороть моего тайного желания бегать по улицам в исподнем с кухонным ножом в руках.

— А как реагирует на ваши розыгрыши ваш психоаналитик?

— Трудно сказать. Он очень скрытен. Считает себя крутым парнем, сторонником ледяных ванн и электрошока. Я спасаюсь тем, что многое держу от него в секрете. Любой дурак может провести психоанализ, имея на руках все данные. Поэтому я храню в тайне основную информацию о себе: то, что я женат, мои страхи, мой пол и род занятий.

— А за кого он вас принимает?

— За мелкого коммивояжера.

— Вы упомянули страхи. Нет ли среди них искушения гомосексуализмом?

— Вряд ли. Я обладаю сногсшибательной гетеросексуальной потенцией, которую поддерживаю с помощью дорогостоящих витаминов, получаемых по почте из неких анонимных источников. Я буквально источаю мужскую силу. Входя в многолюдные залы, я всех заражаю своей сексуальностью.

— В самом деле?

— В самом деле — нет, потому что боюсь больших стечений народа. Приходится расточать свои силы по пустым комнатам.

— Ваша легендарная застенчивость продолжает обременять вас, например, когда вас узнают на улице и радостно приветствуют?

— Я по-прежнему патологически замкнут. Когда со мной происходит нечто подобное, я заливаюсь краской и начинаю лепетать какую-то чушь.

— А если с вами попытаются завязать беседу, начнут говорить комплименты и тому подобное?

— Это ввергнет меня в паническое состояние, и я стану отрицать, что я — это я. А потом и собеседника заставлю отречься от самого себя. И тогда, возможно, мы обретем себя заново и у нас обнаружится нечто общее.

— Кто-то из критиков написал, что ваш успех обусловлен вашими неудачами. Но мы видим перед собой человека в очередной раз женатого на очаровательной женщине, который гребет монету с помощью пьес, фильмов, игры на подмостках, высокооплачиваемых выступлений в фешенебельных ночных клубах, печатаясь в «Нью-Йоркере» и других высоколобых изданиях. Похоже, что ваши неудачи приносят вам больше проку, чем другим людям их победы и достижения.

— И тем не менее моя жизнь — это серия мелких неудач, неотступно ведущих к глобальной катастрофе. При соответствующих условиях. Правда, мне действительно удается выходить из любых ситуаций. Но когда выясняется, что я сладил с целой кучей мелких неприятностей, оказывается, что мои главные проблемы остаются при мне.

— Что же это?

— Известно, что — женщины. Правда, самого высокого класса.

— Вам посчастливилось водить знакомство с целой галереей кинобогинь. Кто произвел на вас самое сильное впечатление?

— Брижжит Бардо и Джулия Кристи. У Бардо навалом всяких достоинств и нет ни единого недостатка, в том числе и такого, как абсолютное совершенство.

— А что вы скажете о Джулии?

— У нее тоже есть все, только совсем другое.


на фото - Дайана Китон и Вуди Аллен в фильме "Энни Холл"


— А кого бы вы добавили до троицы?

— Маргарет Гамильтон в том образе, в каком она появилась в «Волшебнике из страны Оз», с зеленым лицом, верхом на помеле. А вообще я люблю, просто обожаю крепких рослых блондинок тевтонского типа, испорченных, порочных, но умных и прекрасных.

— А как вам удается сохранять их привязанность к себе?

— На Рождество я рассылаю всем по шариковой ручке; они хранят мне преданность в течение всего года.

— А вы можете испытывать уважение к девушке, если ее привлекает в вас только ваше физическое достоинство?

— Мое тело — чудо инженерии по сравнению с водопроводом. Не вижу никакой причины обидеть девушку, если она не в силах подавить в себе желание испытать со мной блаженство.

— Часто цитируют ваши слова: «Я интеллектуальный Кэри Грант». Это ваши слова?

— Я никогда этого не говорил. Но это сущая правда.

— Говорят также, что вы обладаете животным магнетизмом, против которого женщины не могут устоять...
— Это то, что я называю «новой сексапильностью». Женщины чувствуют во мне готовность к насилию.

— Говорят, что с тех пор, как вы приобрели легендарную популярность, номер вашего телефона держится в тайне.

— Когда его можно было найти в телефонной книге, мне названивали круглосуточно. Ничего еще, когда звонили поклонники, но меня стали одолевать потенциальные самоубийцы.

— Как же вы с ними обходились?

— Пытался успокоить, наметить альтернативы. Но я плохой утешитель, потому что сам панически боюсь смерти.

— Но все же, если бы вам пришлось выбирать добровольную смерть, в каком виде вы бы ее предпочли?

— Хотел бы быть погребенным под телами итальянских актрис.

— А каким бы вы хотели чтобы вас запомнили?

— Никаким. Меня однажды спросили, хотел бы я жить в сердцах моего народа, и я ответил, что предпочитаю жить в своей квартире. В один прекрасный день случится умереть, и что значит в свете этого, что миллионы или даже миллиарды людей с утра до вечера возносят тебе хвалы? Ничего не значит.

— Вы практически постоянно работаете с одной съемочной группой, чаще всего с одними и теми же актерами. Многие из них — ваши близкие друзья, например, Дайана Китон, Миа Фэрроу, Дайана Вист и Тони Робертс, они появляются почти в каждом вашем фильме.

— С друзьями и знакомыми работать легче, потому что если я, скажем, снимаю Майкла Кейна (он играл в «Ханне»), то, закончив съемки, он отправляется в Индию или Англию на другую картину, а Миа, Дайана или Тони всегда под рукой, и я в любой момент могу им сказать: «Слушай, у меня возникла гениальная идея, давай кое-что переснимем».

— А такое случается?

— То и дело, на каждой картине, с «Ханной» случалось постоянно. В первой версии фильма была только одна вечеринка по случаю Дня благодарения, в начале. А когда я посмотрел отснятый материал, решил развить эту тему и снял еще одну такую сцену для финала. А потом мне пришло в голову вставить такую же сцену в середину.

— И каждый раз вы собирались у Миа?

— Правильно. Это очень облегчало дело.

— А иногда вы снимаете друзей, которые даже не являются актерами...

— Да, если они хорошие типажи. В относительно небольших ролях риск невелик.

— Довольны ли вы своей личной жизнью?

— Да, в последние годы, после того как я встретился с Миа, она как-то стабилизировалась. Миа ввела меня в круг забот, связанных с детьми.

— Вы с ней ладите?

— Прекрасно.


на фото Вуди Аллен и Миа Фэрроу в фильме "Преступления и проступки"

— О вас ходят слухи, будто вы терпеть не можете детей и домашних животных.

— Домашних животных ненавижу. У Миа их множество. Собака, кошки, попугай, рыбки, хомяки. Всякой твари по паре. Но с детьми у меня проблем нет.

— А вы не жалеете, что у вас нет собственных детей?

— Так получилось, что я настолько привык к ее детям, всем вместе и каждому по отдельности... Если проводишь время с Миа, значит, и с детьми, это неразделимо.

— Кстати, сколько их по последним подсчетам?

— Восемь.

— Дети оказывают на вас влияние?

— Они доставляют удовольствие. Тем более что все тяготы берет на себя Миа, она живет с ними напротив меня, в доме через Центральный парк, так что на мою долю падают одни удовольствия.

— А влияние женщин вы испытываете?

— Да. Не зная Дайаны Китон, я бы никогда не написал сценарий «Энни Холл». Когда я писал «Дэнни Роуз с Бродвея», я был с Миа. Одно время мы с ней часто обедали в итальянском ресторанчике, там была очень колоритная хозяйка, блондинка, в черных очках, непрерывно курившая. И однажды, когда мы там были, Миа мне сказала: «Хотела бы я когда-нибудь сыграть такой персонаж». И тогда я написал сценарий. Забавно, что когда я показал его ей, она воскликнула: «Но я этого не смогу сыграть!»

— А с Дайаной Китон вы продолжаете как-нибудь сотрудничать?

— Да. Она всюду вносит свое. Мне очень важно, чтобы она читала и комментировала мои сценарии.

— С Миа вы таким же образом работаете?

— Я пытаюсь делать наши фильмы по возможности общими. Миа постепенно к этому привыкла.

— А вы всегда были способны сохранять объективность по отношению к ней, даже в разгар вашего романа?

— Объективность — не то слово. Я был просто жесток. Слишком суров, как отец бывает суров со своим ребенком.

— «Пурпурная роза Каира» — история женщины, «Интерьеры» — история трех сестер. То же самое можно сказать о «Ханне и ее сестрах», «Другой женщине», «Алисе». Вы как будто предпочитаете воспроизводить женский взгляд на мир?

— Если не считать ролей, специально написанных для самого себя, мне всего удобнее иметь дело с женскими характерами. Возможно, потому, что я был воспитан женщинами. Не считая отца, я был единственным мужчиной в семье. У матери моей семь сестер, и у каждой из них все дети — девочки. Я все время находился под опекой тетушек и кузин. Играл с девочками, в кино ходил с девочками. Поэтому у меня к ним большая симпатия. И сейчас меня окружают женщины. Мой литературный редактор — женщина, две ассистентки — женщины, иностранный агент — женщина.

— Не похоже, однако, чтобы ваши отношения с ними всегда были гладкими. Ваши фильмы — несчастливые любовные истории.

— Верно. Они подсказаны моим опытом, моими наблюдениями. Хотя и не во всех случаях, но, как правило, отношения между людьми очень напряженные. Из всех знакомых мне союзов я мог бы назвать не больше двух благополучных. В подавляющем большинстве браки сохраняются лишь потому, что люди просто вынуждены оставаться друг с другом по причинам, не имеющим никакого отношениям к любви. Это непросто и часто рождает неврозы.

— Герой «Воспоминаний о «Звездной пыли» тянется к женщине, которая способна его погубить. Ему бы следовало выбрать приятную, здоровую женщину, но его влечет к невротичке...

— Это случай нередкий. «Правильные» поступки почему-то внушают отвращение, людям хочется чего-то остренького, и потом приходится расплачиваться — эмоционально, эротически или духовно.

— И с вами так бывало?

— Да. Я тоже способен на такие неразумные поступки. И, вероятно, буду так поступать в будущем.

— Одна из самых противоречивых ваших картин — «Воспоминания о «Звездной пыли».

— Она навлекла на себя много критических стрел, больше, чем я получил за всю свою жизнь. Тем не менее это мой самый любимый фильм. Его неправильно поняли. Это фильм о том, что человек может быть несчастен, имея, казалось бы, все — славу, деньги и все прочее. Несчастным его делают простые житейские вещи — друг умирает в больнице, любимая женщина находится в состоянии нервного срыва, приближается старость, и никакие достижения в области искусства не помогут ему достичь бессмертия. Мой просчет заключался в том, что эту роль надо было доверить другому актеру, а не играть ее самому.

— Не менее значителен другой пласт фильма — взаимоотношения режиссера и его поклонников.

— Здесь я сказал много правды, которую не очень-то хотели слушать. Помните, к моему герою приходит человек, изъясняется в любви к его творчеству, а через две части пытается его убить. Не то ли произошло с Джоном Ленноном через несколько месяцев после выхода на экран моего фильма? Отношения любви-ненависти действительно существуют между публикой и художником. Кстати, и сам художник обожает свою публику, нуждается в ней и испытывает к ней вражду.

— Вам пришлось быть объектом злых сплетен?

— Пустили слух, что «Зелиг» — пародия на «Красных» Уоррена Битти. Мне приписывали ревность, которую я будто бы питал к нему, когда мы расстались с Дайаной Китон. Будь я помоложе, это вызвало бы во мне ярость. Но с годами привыкаешь, что тебя обвиняют во всех смертных грехах. И плюешь на сплетни.

— Следовательно, с возрастом вы становитесь пессимистом?

— Я смотрю на свою жизнь в свете учения Зигмунда Фрейда и философии Юджина О'Нила. Жизнь — борьба, тяжелая и очень жестокая, и надо научиться справляться с ней, снимая ли кино, занимаясь благотворительностью или пропуская время от времени стаканчик. Кому-то это удается благодаря религии, другим — за бейсбольным матчем у телевизора с банкой пива.

— Как вы относитесь к отрицательной критике?

— Ну что ж, мне бы, естественно, хотелось, чтобы моя работа всем нравилась, и если таксист говорит: «Я видел ваш последний фильм, он мне что-то не очень»,— это меня огорчает. Но чужая оценка не способна изменить мое отношение к моим фильмам: я буду делать их так, как замышляю, и если мне нравится моя идея и ее воплощение, я готов за это отвечать.

— А вас не удручает, что аудитория ваших фильмов немногочисленна и односоставна?

— Удручает. Кино ведь требует громадных усилий, а в результате оценят их очень немногие. Правда, все они в конце концов окупаются. Меня утешает судьба моих фильмов за границей. Они хорошо идут во Франции, Италии, в Южной Америке, в Англии, Германии и Израиле. Каждый фильм, начиная с «Энни Холл», принес мне больше денег за рубежом, чем в Америке.

— Но вы хотели бы увеличить свою аудиторию?

— Да. Это облегчило бы жизнь. Не мою: для меня лишний пенни роли не сыграет. Но если мне придет в голову проект, который потребует более или менее значительных затрат, я знаю, что не скоро соберу средства. Так что неплохо бы время от времени иметь коммерческий успех.

— А вы не задумывались об изменении стиля или содержания ваших лент ради достижения этого эффекта?

— Даже если бы я захотел сделать что-нибудь популярное, мне бы это не удалось. Я ставлю фильмы не потому, что мне нравится заниматься кинобизнесом, а потому, что мне есть что сказать. И если завтра сказать будет нечего, я перестану быть режиссером. Буду писать пьесы, рассказы или уйду на отдых.

— Вам не кажется, что пик вашего успеха пришелся на 1960—70-е годы?

— Нет. В начале пути я был слишком однообразен, ставил однотипные комедии. Кстати, в свое время они не делали сборов. Лента «Хватай деньги и беги» обошлась в один миллион и окупилась только лет через семь. «Энни Холл» сделала самые мизерные сборы из всех призеров «Оскара».

— А как вы додумались поставить «Пурпурную розу Каира»?

— Идея пришла сама собой. Я придумал персонаж, сходящий с экрана, и все сразу стало на свои места. Я почувствовал в этом какую-то романтическую прелесть. В реальной жизни люди очень часто жестоки, и сама жизнь жестока. Но если вы предпочтете реальности фантазию, вам придется расплачиваться.

— Действие фильма происходит в 1930-е годы. Вы любите кино той эпохи?

— Я начал ходить в кино позже, в 40-е. И фильмы 40-х мне гораздо ближе. Но вообще я страшный киноман. Все время смотрю фильмы, причем не обязательно американские, о которых я не очень высокого мнения.

— А телевизор?

— Смотрю спортивные передачи, кино и новости.

— А свои фильмы?

— Нет, никогда и нигде. Они меня расстраивают.

— Сериал «Даллас»?

— Нет, ничего развлекательного. Но и ничего высокоинтеллектуального тоже. Если случайно удается что-то такое увидеть, бросается в глаза бездушная, «пластмассовая», асептичная глупость.

— В начале фильма «Манхэттен» звучат слова любви к Нью-Йорку, хотя тут же говорится, что он — метафора упадка цивилизации. Это ваша точка зрения?

— Да. Я часто вспоминаю, каким город был раньше, когда я был ребенком — на закате его золотого века. Мне кажется, в мировой истории не найти ничего, что могло бы сравниться с Манхэттеном 1920—1930-х годов. Представьте, ежевечерне там игрались сотни пьес. А сколько было кинотеатров, ночных клубов и еще подпольные пивные! А сегодня его вид меня просто убивает.
Я люблю разговаривать с теми, кто в давние времена участвовал в бродвейских шоу, со старыми актрисами. Одна женщина говорила мне, каков был их распорядок дня. Они играли с подружкой в спектакле, занавес опускался в 11.15 вечера, они переодевались, шли ужинать в Таймс-сквер — две 19-летние девушки, одни, а потом — в кинотеатр на 42-й улице, посмотреть последний фильм с Кэтрин Хепберн или Спенсером Трейси. А после сеанса пешком возвращались домой через Центральный парк. Вот бы пожить в Нью-Йорке в те времена!

— Вы говорили, что все фильмы снимаете в Нью-Йорке. Многие режиссеры утверждают, что снимать здесь натуру невозможно из-за обилия транспорта и людской толчеи.

— Все зависит от времени года. Весной и осенью съемки удаются хорошо. Но в идеале мне хотелось бы только придумывать фильмы. Лучшее в этом деле — работа над сценарием. Сидишь один в доме — замечательно! А потом начинает давать о себе знать реальность. Оказывается, что намеченный тобою актер занят, придется искать другого, что не удастся потратить 200 тысяч на декорации, а только 15. Потихоньку начинаешь идти на компромиссы. И текст, который казался за письменным столом гениальным, видится уже не таким замечательным. Режиссура — слишком нервное занятие. К тому же часто приходится подолгу стоять на ветру где-нибудь на перекрестке, на рассвете — чего тут хорошего? Потратишь массу времени, замерзнешь, а потом окажется, что материал никуда не годится — освещение плохое, актерская игра никудышная и сама идея — чушь собачья. И на следующее утро все надо начинать сначала.

— А зачем вам делать так много фильмов? Почему бы не сократить их количество, добиваясь, чтобы каждая ваша работа становилась великой и обеспечивала вам место в истории кино?

— Уж лучше я буду делать фильмы помельче, но побольше числом. Тем более что масштаб и уровень фильма никак между собой не связаны. Возьмите некоторые фильмы Бергмана — он делает их очень быстро, за 4—5 недель. А ведь это лучшие фильмы в мире. Я выпускаю столько фильмов, на сколько у меня хватает идей, и с той скоростью, на которую способен. И когда придет время подведения итогов, выяснится, какие — если повезет — окажутся хорошими, какие — не очень, а какие, может быть, просто доставят кому-нибудь немножко удовольствия.

— Меняетесь ли вы вместе с вашими фильмами?

— Не знаю, меняюсь ли я. Фильмы мои меняются. Меня все больше интересует то, что трудно, мне нравится принимать вызов.

— А что вы отвечаете, когда вам говорят: «Брось ты эту бодягу и посмеши нас!»

— Для меня никогда не имело значения чужое мнение. Я иду тем путем, который сам для себя выбрал. Я никогда не ставил задачу очаровать всех.

— Это, видимо, повелось еще со школы, когда для вас не имело значения мнение учителей. А взяли бы вы на себя ответственность посоветовать то же самое молодежи?

— Давать советы трудно. Мне повезло, что у меня есть талант смешить людей. Талант дает ощущение независимости. Всегда находилось много охотников поучать меня: не шути так, не одевайся так, не используй этот сюжет, не ставь этот фильм, он не смешной... Я все это терпеливо выслушиваю, но поступаю по-своему, это моя органическая потребность. Это даже нельзя назвать сознательным выбором — идешь своим путем, вот и все.

— А не приходится сожалеть, что не послушались мудрого совета?

— Этого просто не может быть, потому что я делаю, что хочу. Да, это не всегда приводит к коммерческому успеху. Но разве это имеет значение?

— Радует ли вас слава?

— Нет, я скажу вам, что меня радует. Удобство, проистекающее из того, что тебя знают, возможность всегда получить комнату в отеле, билет на самолет или столик в ресторане. И получить хорошее обслуживание.

— Неужели только это? Неужели только для этого требуется ставить по фильму в году да еще равняться с Бергманом?

— Да, слава не приносит удовлетворения. Только ребенку позволительно мечтать о ней. А когда становишься взрослым, убеждаешься, что нет ничего важнее простых, обыденных вещей, вроде резервирования столика или театральных билетов на удобные места. Знаете, Граучо Маркс рассказывал мне, что когда они снимали «Ночь в Касабланке» и им нужно было бежать за взлетающим самолетом и уцепиться за крыло — или что-то в этом роде,— он, обернувшись к брату, сказал: «Может, хватит с нас?» Харпо ответил: «Да». И они перестали делать фильмы. И для меня придет день, когда не захочется вскакивать в полшестого утра и начинать всю эту свистопляску. Тогда, если судьба еще отпустит мне срок, я засяду дома и напишу несколько романов. Хорошо бы...

Подборка интервью и перевод Н. Цыркун

Искусство кино, № 5, 1992

Сканирование, spellcheck – Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

еще цитаты Вуди Аллена

Monday, 22 December 2008

Переворачивающая страницы / Tourneuse de pages, La / The Page Turner / Turning Pages (2006)

Отлично снятый, стильный психологический триллер; иллюстрация мудрости о том, что месть – это блюдо, подаваемое холодным. Или так: драма социального неравенства - знаменитая пианистка стала на пути дочери мясника.

Далее я, по обыкновению, довольно подробно опишу события фильма - поэтому если собираетесь его смотреть, остановитесь здесь.

Открывает фильм интригующая перебивка кадров: тонкогубая девочка лет десяти (Жюли Ришале/Julie Richalet) играет на пианино; её папа, мясник (Жак Бонафэ/Jacques Bonnaffé), занимается будничными делами – разделывает трупы животных.
За семейным обедом мама (Кристин Ситти/ Christine Citti) изрекает многозначительную фразу: «Я свою дочь знаю – если что-то решит сделать, то своего добьется». Девочка поджимает и без того отсутствующие губы.

Целеустремлённую Мелани ждет экзамен – она мечтает быть знаменитой пианисткой, на меньшее – преподавание, к примеру, - не согласна.

Однако в день экзамена ей не везет. Среди членов приемной комиссии – знаменитая пианистка Ариана (Катрин Фро/Catherine Frot). По какому-то капризу она сначала отказывает поклоннице в автографе (Не сейчас), - но благосклонно даёт его прямо во время экзамена.
Мелани, уверенно начавшая выступление, отвлекается и сбивается...

Заплаканная Мелани (каменное без мимики лицо – только мокрое от слёз), молча одевается, роняет крышку пианино чуть ли не на руки одной из готовящихся конкурсанток, - а дома тихо и невозмутимо закрывает пианино на ключ, прячет ноты и бюстик Бетховена.

В этот день изменилась судьба не только девочки, но и примы. Десять следующих лет Мелани вынашивает план мести (за это время у неё и губы наросли – взрослую Мелани играет Дебора Франсуа/Déborah François).

Мелани добилась того, чтобы попасть на стажировку в адвокатскую контору мужа Арианы, Жана (Паскаль Греггори/Pascal Greggory).

Выглядит паинькой – говорит тихим голоском, аккуратна, робка, исполнительна, вежлива. Начальница симпатизирует Мелани и откровенничает с ней. Вот, босс-де ищет, кто бы присмотрел за его сыном на праздники... Завозившись с документами допоздна, Мелани в тот же день предлагает боссу свои услуги. Адвокат мсье Жан надменен, холоден и осторожен. Но - как ей откажешь? Ангел!


Так Мелани оказывается в доме Арианы и её мужа, присматривая за их сыном Тристаном (Antoine Martynciow).

Жан вводит Мелани в курс семейных дел: жена - пианистка, играет в трио и готовится к очень важному концерту на радио. Два года назад она попала в аварию – кто-то врезался в её машину и скрылся с места преступления (не наша ли это малышка Мелани? Можно только гадать – застывшая мимика девушки ни о чем не говорит). И теперь Ариана страдает сильными приступами сценобоязни...

Девушка внимательно следит за всеми мелочами: изучает отношения супругов, атмосферу в семье. «Он обожает всё контролировать», - роняет Ариана о муже...

Потом сметливая девушка слушает её телефонный разговор с Жаном – Ариана суха и едва сдерживает раздражение.

Очевидно, плана действий у Мелани не было. Она просто чутко реагировала на ситуацию.

Во время репетиции Мелани появляется в кабинете Арианы. О, она читает ноты! И так замечательно переворачивает страницы!
Мелани: Я когда-то играла на фортепьяно.
Ариана: И прекратила заниматься? Как жаль.

Угу. Пока ты только так говоришь; еще будет по-настоящему жаль.

Мелани и готовить умеет – ведь «родители работают, в некотором смысле, в пищевой отрасли», - говорит она, не дрогнувшей рукой оттяпывая лапку кроличьего трупика.

Ариана растерянно косится на разделанное тельце...

Ариана: Играя ты открыт, беззащитен, а помощник – твоя опора и защита.

И, как водится, Ариана приглашает стать своей «опорой и защитой» как раз наименее подходящего для этого человека – нашу маленькую злобную мстительницу; попереворачивать страницы.

Вскоре картина отношений супругов еще больше проясняется: жена чувствует себя "на скамье подсудимых" – вот что такое муж-юрист; в ответ на его ласковые прикосновения – отдергивает руку. А Мелани смотрит, слушает...


Сын Арианы учится игре на пианино и заныривает в бассейне (дом юриста и пианистки роскошен). Тристан и его родители любят Баха – но пока ему не разрешают исполнять сложные пассажи – можно повредить руки... Ах, какая ерунда! И Мелани уговаривает мальчика: репетируй, сделаем сюрприз маме с папой!

Репетиция трио. С Арианой играют супруги – виолончелист Лоран (Ксавье Де Гийебон /Xavier De Guillebon) и скрипачка Виржини (Клотильда Молле/Clotilde Mollet, играла Джину, любительницу поговорок, похрустывавшую костяшками пальцев в «Амели»). Для Арианы грядущий концерт даже важнее, чем для них: остальные участники трио играют в оркестре, а она...
Виржини: Помощница очень мила.
Ариана: С ней спокойно.

Виржини: Заметила, как она на тебя смотрит? Крайне сосредоточенно.

Еще бы – у девушки нет права на ошибку.


Предконцертный мандраж и макияж. Мелани помогает метрессе выбрать помаду:
Я и рада бы краситься больше – но во всем ценю высший класс, а это дороговато.
Растроганная пианистка с барского плеча дарит девушке баночку какого-то крема.


Перед самым выступлением Ариана мечется по коридорам – и Мелани успокаивает ее. Что между ними произошло - нам не показали, но можно догадываться.

Выступление прошло успешно.

Ариана раздает автографы – тут уж выдержанная Мелани не выдерживает, уходит.

Следует «поцелуй Иуды».

Поступки героев превосходно психологически мотивированы. Мелани поддержала Ариану в крайне сложный и стрессовый для неё момент. Естественно, дама, холодная с мужем и подстёгнутая двойным допингом - поцелуй и успешное выступление – мотыльком понеслась на огонь.

Возбужденный успехом импрессарио трио планирует новый концерт - перед американцем-инвестором на следующей неделе.

Избитая фраза – всё идет как по нотам. За несколько дней пребывания в доме ничего не подозревающей Арианы Мелани достигла многого: Тристан выворачивает суставы, репетируя; муж снова в отъезде; шалунья Мелани устраивает возню в бассейне с Тристаном - на глазах у вожделеющей пианистки.
А еще у мальчика есть любимица - черная курица.

Мелани: Когда-то с черными курицами поступали как с ведьмами – сначала мучили, потом сжигали. Мне бабушка рассказывала. Нет, она так не делала. Она их резала. Смотри – здесь надо перерезать.
Мальчик слегка опешил, но не особо насторожился.
Потом все вместе играют в жмурки – взявшись за руки, преступницами стоят в укрытии...


Во время дальнейших репетиций трио Лоран оказывается в больнице. Он опрометчиво начал тискать милашку Мелани, пока жена беседовала с Арианой, но наследница мясника твердой рукой воткнула ловеласу в ногу шпиль виолончели...

Он в больнице, но к концерту для американца выпишется. Виржини делится с Арианой нехорошими предчувствиями насчет Мелани (о её отменном владении шпилем виолончели как оружием она, конечно, не знает) – но влюбленная старушка Ариана и слышать ничего не желает.
- У меня еще не было такой помощницы, - отрезает она.

В магазине, куда Ариана привела свою милую помощницу купить концертное платье, - юная мерзавка в примерочной не вполне закрылась, показав пылающей страстью старушке грудь.

В магазине же её окликает приятель (скорее всего, не случайно – накануне Мелани зачем-то звонила отцу) – мы впервые видим её улыбающейся, даже хохочущей. Ариана не может отвести глаз, ревнуя.


А во время ответственного концерта Мелани уходит.
Виржини: Ты первоклассная пианистка, отсутствие помощницы этого не изменит!

Но Ариана не слушает подругу и заваливает концерт.
С карьерой покончено.
Но что это? Ни слова упрека в адрес любимой! Ни одного вопроса. Великая сила любви.


Виржини хочет помочь, догадывается:
- Что с тобой? Всё из-за Мелани?

Ариана колеблется: Если Жан узнает, он выкинет меня из дома – здесь всё его, его семьи...
Расчет Мелани точен...
На прощанье (события происходят в период тех самых праздников, на которые девушка приехала понянчить Тристана) Мелани дарит мальчику бюстик Бетховена, тот самый (мальчику он вряд ли понадобится – ручки он уже вывихнул). А взамен просит автограф у Арианы – как трогательно!

Копаясь в бумагах Жана Мелани уже видела кучу всевозможных записочек от Арианы – ага, мадам любит писать!
И потерявшая голову старушка не находит ничего лучшего, как признаться Мелани в любви – письменно, в виде автографа. «Мелани, я хочу снова тебя видеть. Я тебя люблю. Ты наполнила мою жизнь смыслом». То, что надо!
Мелани подсовывает записку в почту Жана и тихо исчезает – дело сделано. А на следующий день свирепый адвокат обнаруживает записку...

Как элегантно и просто!

В общем, да - Ариана получила по заслугам – сломанная судьба за сломанную судьбу. Реализация изящная. Но то, как трудолюбиво и настойчиво юная наследница мясника подготовила своё «охлажденное блюдо», честно говоря, шокирует. И потом... Всё-таки месть в данном случае незаслуженно жестока. Да, девочка мечтала о карьере знаменитой пианистки. Но многие ли из 10-летних мечтателей становятся теми, кем мечтают? Для любого профессионала – и творческой личности в том числе - важна стрессоустойчивость. А маленькую Мелани так легко оказалось выбить из седла.
Мстит она за поруганную мечту (кстати, не слишком ли легко она отступилась от неё? Может, дивное упорство, проявленное ею в затравливании врага – лучше было бы проявить, добиваясь всё-таки карьеры пианистки?) – но разрушает реальный мир, настоящую семью.
Мне жаль Ариану – её ошибка в том, что она слишком доверилась малознакомой девушке с внешностью ангелочка и душой дьяволицы.

Многие отметили близость атмосферы фильма Дени Деркура (Denis Dercourt) с лучшими фильмами Шаброля. Параллели просматриваются: благополучную семью разрушает изнутри проникшая в неё мерзавка; как у Шаброля, здесь много многозначительных молчаний и минимум диалогов – я бы сказала, герои даже несколько отмороженны, слишком безэмоциональны; жутковато-напряженная атмосфера создается исподволь, без каких-либо "страшилок". Просто – разрубленные животные; просто диалог о курицах, которым «надо перерезать вот тут»; просто многозначительные взгляды и молчание; просто «помогла» Тристану побить рекорд заныривания – придержав голову мальчика под водой; просто всадила шпиль...

Но фильм самобытен и самодостаточен. Всё происходит как-то приглушенно, без лишних эмоций; персонажи кажутся несколько ненатуральными, отмороженными. Скрашивает впечатление музыка.
Интересно, что режиссер фильма Дени Декур – профессиональный скрипач, преподаватель Консерватории в Страсбурге. Неудивительно, что он досконально знает мир, о котором рассказывает – классическая музыка и её исполнители. Все герои фильма связаны с миром музыки, в той или иной мере. Ариана, переживающая кризис после автомобильной аварии; Лоран и Виржини; Тристан, сын Арианы – и конечно Мелани, которой в этом мире музыки было отказано (или она добровольно от него отказалась?). Все персонажи окутаны прекрасной музыкой – Шостакович, Бах... Но нам приоткрывают изнанку – стресс, отсутствие права на ошибку, конкуренция, напряженные репетиции, страх сцены, - при том, что на первом плане всё же остается интрига отношений Мелани-Арианы.

Прекрасная роль Катрин Фро – до этого я видела её в основном в комедиях и мелодрамах.

Wednesday, 17 December 2008

Харви Кейтель, Стив Бушеми, Кевин Спейси / Bad Guys


Харви Кейтель / Harvey Keitel

Однажды, еще во время моей службы, мы разговаривали с инструктором по рукопашному бою. Он рассуждал о темноте и о том, почему люди так ее боятся. И он сказал: «Этот страх – от незнания. Я расскажу вам всё о тьме, и вы больше не будете испытывать страха». Возможно, это самый важный вопрос и самый важный ответ в моей жизни. Что такое Тьма? И как научиться жить с этим? Я услышал это в 17 и не понял смысла ответа. Теперь я знаю. Самое главное в жизни человека – это научиться жить в окружающей нас Тьме.


Стив Бушеми / Steve Buscemi

Я боготворю атмосферу настоящего бара. Я начал посещать бары, когда мне едва исполнилось 16, и до сих пор не знаю места, где я ощущал бы себя более комфортно. В любом городе, в любой стране вы не почувствуете себя чужаком, зайдя в бар. Там всегда особая атмосфера братства, объединяющая людей.


Кевин Спейси / Kevin Spacey

Я столько переиграл друзей главных героев и таксистов, что в один прекрасный день сказал себе – хватит! Пора завязывать с кино. На театральной сцене мне повезет гораздо больше.

Можете считать меня наивным, но я всегда думал, что работа актера – убедить людей в том, что он - кто-то другой. Теперь они устраивают свои дурацкие теле-шоу и суют тебе в лицо микрофон, а ты – тая-тяв-тяв – о себе, о роли. В какой-то момент исчезает тайна и нет больше различия между персонажем и актером. По-моему, это опасно. Я хотел бы, чтобы актеры были людьми, о которых нам известно меньше всего. Что, например, мы знаем о Роберте де Ниро?

по материалам журнала ОМ, декабрь 1997 (сканирование и фото - автор блога)

Tuesday, 16 December 2008

Тим Рот: "Самое плохое, что я могу сделать - это стать предсказуемым"; из интервью / Tim Roth

Он родился 14 мая 1961 года в Лондоне. Когда Тиму исполнилось три года, родители развелись, сохранив "очень либеральные" отношения; но, хотя отец частенько навещал своего сына, горячей привязанности между ними так и не возникло.
"Отец был очень странным человеком. Еще в молодости он поменял свою фамилию Смит на Рот - в намять о коммунистах, погибших в фашистских концлагерях (Roth по-немецки - "красный"). Он вообще симпатизировал коммунистам и недолюбливал Маргарет Тэтчер. Он мечтал публично опозорить железную леди - например, подобраться к Тэтчер во время выступления и сорвать с нее трусы".

О годах, проведенных в государственной школе, Тим вспоминает с отвращением: "Все, чему я там научился - это говорить с ужасающим акцентом настоящего "кокни".

В шестнадцать лет он получил первую роль - в школьном мюзикле "Дракула"; учителя, распознавшие в Тиме будущую звезду, поручили ему сыграть самого Графа. Но... Тим так волновался перед премьерой, что во время своего монолога просто... обмочился. С тех пор у Тима развилась хроническая боязнь сцены. "Я ничего не мог с собой поделать. Всякий раз, выходя к зрителям, я чувствовал сумасшедший страх. После очередного приступа я не спал всю ночь и убеждал себя в том, что это больше не повторится. Но на следующий день, как только занавес распахивался, в глазах у меня двоилось, и я почти падал в обморок".

Несколько лет Тим Рот не может найти себе занятие по душе. Он перебивается случайными заработками, выступая в маленьких студенческих театрах в южном Лондоне. "Я играл над пабами. В Англии есть целая традиция, многие пабы имеют на верхнем этаже или в задних комнатах театры мест на двадцать. Ты можешь играть в них и зарабатывать немного денег".

"Я не испытывал никакого страха перед объективом кинокамеры. То есть я, конечно, ощущал некоторый дискомфорт в первые два-три съемочных дня, но это не шло ни в какое сравнение с моими страхами перед театральной сценой".

Своим самым любимым режиссером во всех интервью Тим Рот называет Роберта Олтмэна, который снял его в роли Ван Гога в "Винсенте и Тео". "Сниматься у Олтмэна было чистым наслаждением. Он заставлял меня постоянно импровизировать. В первый же день нашего знакомства он вручил мне сценарий со словами: "Прочти это, и если тебе что-то не понравится - просто перепиши заново". Когда уже на съемочной площадке я сообщал Роберту, что Ван Гог просто не мог говорить такую чепуху, то он всегда отвечал мне: "Хорошо, тогда говори все, что взбредет тебе в голову". Тогда все это показалось мне очень странным, и я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Но когда я посмотрел готовый материал, то понял всю гениальность такого подхода к делу. Позже он объяснил мне свою тактику: "Запомни, 90 % успеха фильма зависит от подбора актеров. Они могут творить в кадре все что угодно, но если твой режиссерский отбор правилен - фильм уже невозможно испортить".

"Я всегда думал, что если я буду играть американцев и у меня будет правильный акцент, мне может повезти больше, потому что они будут считать меня американцем. И даже если они узнают, что это не так, меня возьмут в любой фильм. Что-то вроде "возьмем в фильм этого парня", а не "возьмем в фильм этого английского парня".

"Он [Квентин Тарантино, Reservoir Dogs] сразу же предложил мне на выбор две роли - мистера Blond или мистера Pink. Но, в итоге, я выбрал мистера Orange. Просто потому, что его никто не хотел играть".

"Работать с Тарантино было довольно трудно. Его постоянно распирало от энергии, он носился по съемочной площадке как взбесившаяся шаровая молния. И он терпеть не мог, когда с ним начинали спорить. Иногда дело буквально доходило до драки. Через пятнадцать минут ожесточенных споров он в изнеможении опускался в кресло и тихо просил: "Пожалуйста, доверься мне". Против такой просьбы я не мог устоять. Приходилось выполнять все его капризы".

Бадди Джиовиназзо, режиссер «Домой дороги нет» (No Way Home) – о Тиме Роте: "Он был единственным человеком, не поинтересовавшимся суммой гонорара до начала съемок. Это просто удивительно для актера такого уровня".

Об актерах, требующих большие деньги за свою работу, Рот отзывается с нескрываемым презрением: "Вместо того, чтобы выбирать нормальные роли, эти люди просто пытаются заработать. Они никогда не спрашивают: "Кого я должен играть?", они сразу интересуются: «Сколько я получу за роль?». Да это просто дерьмо, а не актеры".

"Мне присылают около двадцати-тридцати сценариев в месяц. И делается это не из-за того, что я известный актер. Просто режиссеры уверены в том, что я прочитываю каждый сценарий от корки до корки. Но из всей этой груды бумаги меня действительно интересует две-три работы. Остальное идет в мусорную корзину".

Иногда он отыскивает настоящие шедевры. Именно так случилось с фильмом "Маленькая Одесса". "Сценарий попал мне в руки почти случайно. Я принялся читать и не мог оторваться. Это была одна из самых странных и пугающих историй, которую мне когда-то доводилось читать. Больше всего это напоминало гангстерскую сагу в стиле ранних 70-х, но с каким-то современным мрачным колоритом. Когда я встретился с Джеймсом Греем (автором сценария и режиссером), то просто не мог поверить, что он мог написать такой кошмар. Ведь когда он писал это, ему было всего лишь двадцать два года".

"Я думаю, что мне здорово повезло в этой жизни. Я счастливый, очень счастливый человек".

"Мне никогда не хотелось быть "суперзвездой". Я никогда не хотел красоваться на обложках модных журналов. Мне не нравится, когда репортеры пристают ко мне с дурацкими вопросами. Я не исключаю, что жизнь под объективами фотокамер может доставить определенное удовольствие. Но это явно не для меня. Актерская карьера слишком непродолжительна, чтобы растрачивать время на какие-то пустяки. Мне всегда казалось, что фотография на обложке - это как памятник на могиле. После этого невозможно уже делать что-то новое".

Свой контракт с фирмой Ргаdа (использующей в рекламной кампании "статусных" актеров вроде Уиллема Дэфо или Джона Малковича) он считает всего лишь не очень неудачной шуткой: "Для рекламы им нужен был какой-нибудь "интеллектуальный актер". Я согласился на это только потому, что они не собирались ничего менять в моем облике".

"У зрителей может сложиться представление, что я играю исключительно подлецов. Это не совсем так. Иногда мне все же перепадают роли честных и порядочных парней. В жизни я человек достаточно веселый и обожаю добрую шутку. Но, к сожалению, меня почти не приглашают сниматься в комедиях".

Тим Рот о Вуди Аллене (мюзикл "Все говорят, что я люблю тебя" (Everyone Say I Love You): «У него есть настоящий талант общения. Он заставляет актера забыть обо всем на свете и с головой уйти в работу над ролью. Каждый эпизод он прогоняет помногу раз, пока не добьется нужного эффекта. Мы репетируем, репетируем и еще раз репетируем, и вдруг неожиданно включается камера. А ты в этот момент настолько увлечен, что замечаешь это, только когда Вуди кричит "Снято!"».
Помимо прочего, здесь Тиму пришлось еще и запеть. Он до сих пор не может вспоминать об этом без смеха. "Это было ужасно. Я никак не мог попасть в тональность, и постоянно забывал слова. Но зато это получилось по-настоящему смешно.

"А может быть, я скоро вообще вернусь в Англию. Мне бы очень хотелось еще раз попробовать выступить на театральной сцене".

"Самое плохое, что я могу сделать - это стать предсказуемым".

По материалам журнала ОМ, сентябрь 1997.
Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

см. также: Тим Рот - правила жизни
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...