Friday, 4 May 2018

"I've never asked for special treatment. I'm only asking for equality." Freeheld (2015)

Freeheld is a 2015 American drama film directed by Peter Sollett and written by Ron Nyswaner. It is based on the 2007 documentary short film of the same name about police officer Laurel Hester's fight against the Ocean County, New Jersey Board of Chosen Freeholders to allow her pension benefits to be transferred to her domestic partner after being diagnosed with terminal cancer.

Dane Wells [to his police team] Who's coming to the meeting? [no one responds] Oh, don't put yourselves out. Laurel would back any of you up in a heartbeat. And she's dying! But hey, you know, she's a dyke, so who gives a shit? Cowards!

[about Laurel's appeal being turned down] Steven Goldstein: This is an outrageous miscarriage of justice. Their next meeting we show up with 100 protesters.
Dane Wells: Radicals and strangers from New York aren't going to convince these guys.
Steven Goldstein: I am not a radical. I am a middle-class, Jewish homosexual from New Jersey. How about you, sweetheart?
Dane Wells: I'm a straight, white, ex-Protestant, atheist cop. You okay with that, sweetheart?

Laurel Hester: When my heterosexual partners die... their pension goes to their spouses. But because my partner is a woman, I don't get to do that. In my twenty three years of being a police officer, I've never asked for special treatment. I'm only asking for equality.

Stacie Andree: I hate speaking in public. I really hate it. And I never really cared about this whole pension thing. I never understood why it was so important to Laurel. But now I think I get it. We're just average people. We have a house, and a dog, and we pay our taxes. And we're not perfect. We have our differences and our disagreements. I love motorcycles and she hates them. Our house, it isn't fancy. But it was a labor of love. You know, working on it and renovating it. And Laurel put a lot of thought into every detail. The light fixtures and the tile. And, um... we worked so hard on it 'cause we thought we were gonna live in it forever. But I guess that's not gonna happen.
So the house, I'd just really like to hold onto it, you know? To remember... to remember how much we love each other.

Подготовила Е. Кузьмина http://cinemotions.blogspot.com/

Friday, 9 March 2018

Когда все уже знаешь сам, а все равно выслушиваешь/ Evgeniy Leonov, from last interview (1994)

Последнее интервью Евгения Леонова// Евгений Павлович Леонов (1926-1994) — советский и российский актёр театра и кино.
Ниже — отрывки его интервью, подготовленного Светланой и Игорем Овчинниковыми («Огонек», 1994. № 11-13)

* * *
У интервью, которое мы хотим предложить вам, странная судьба. С Евгением Павловичем в разное время беседовали два театральных критика, мать и сын, Светлана и Игорь Овчинниковы. Игорь — четыре года назад, когда Леонов только вернулся после тяжелой болезни на сцену. Светлана встречалась с Евгением Павловичем в январе по заданию журнала, всего за неделю до его смерти. Они немножко разные, эти интервью, по интонации, состоянию души, пережитому опыту. Но мы рискнули их печатать вперемежку. Ведь Леонов-то один. Единственный.
Евгений Леонов:
В жизни моей всякие события случались. Вот я умирал, возвращался. Дело было на гастролях в Германии. А жену туда не выпускали, говорили: грипп у него. А я уже на том свете был. И если бы не немцы... Они мне сделали операцию. Дорогую. И денег не взяли. Да у меня их и не было. Но никто и не собирался помочь... Мы немножко вышли из человеческих рамок. Когда мы человеческое-то вернем? Ладно, мы не верим в Бога. «Не убий» там, Моисеевы заповеди мы не знаем, нас не учили. Но мы так далеко их откинули, что обратно и не вернуть. Хотя бы семь из десяти, хотя бы две: не укради, не прелюбодействуй... Вот мне все говорят: «Ты умер, а тебя Бог спас, потому что ты никому не делал зла, добрый, квартиры хлопотал, вот Бог и ответил». Хотя я был в безнадежной ситуации. И мне очень обидно слышать от наших врачей, что тут бы меня не спасли. Ведь наш уровень был так высок, что оттуда, с Запада, приезжали кланяться Виноградову, Вовси...

— А это легенда или правда, что сын возле вас сидел и...
— Да, правда. Он разговаривал с трупом. Я ведь двадцать восемь дней был отключен. Девять дней он сидел, ему врач сказал: ты зови его сюда, назад, если он тебя услышит — вернется.

— Бытует фраза: «Чем актер необразованнее, тем он лучше играет».
— Я думаю, ее придумали ленивые люди. В принципе, конечно, надо быть образованным. Но чтобы начитанность не превратилась в некую силу, которая тебя лишит гибкости...  Образованность никому никогда еще не мешала, если ею не тыкать в рыло другим, тем более что это не так уж интеллигентно, правильно? А в искусстве тем более.
— Вас часто тревожит неинтеллигентность?
— Разве только она? У нас в государстве главенствует непрофессиональность, ложь. Ну а если в жизни ложь, то откуда на сцене правда? Откуда она? Какое общество, такое и искусство, какое общество, такая и культура. Какая культура, такая и нравственность. А нравственность у нас...
[…] У нас много добрых и хороших. Но я говорю: не поймешь, кто тебя ударит в ухо.
[…] Я верую — не верую, не важно. Все равно Бог должен быть: для кого-то на небе, для кого-то в своем сердце. Чтобы не позволил тебе ударить собаку, сдать ребенка в приют, позабыть своих родителей.

— А какое человеческое качество, одно-единственное, самое главное для вас?
— Мне кажется, это стеснительность. Это не заикание, а понимание позиции другого человека. Вот когда все уже знаешь сам, а все равно выслушиваешь.
— Под стеснительностью вы имеете в виду деликатность?
— Стеснительность.

Отрывки; источник/ полный текст

Friday, 2 March 2018

«Оптические иллюзии» /Optical Illusions (2009) Ilusiones ópticas

Этот фильм напоминает собой игрушечный калейдоскоп, который у меня был в детстве. (Не уверена, существуют ли подобные игрушки у современных детей, пресыщенных техническими новинками). Это была небольшая пластмассовая трубка, внутри — оптический прибор из трёх (кажется) продольных, расположенных под углом зеркальных стекол. Между зеркалами насыпаны цветные стёклышки – если приставить трубку к глазу и медленно её вращать, стёклышки перекатывались, меняли положение и, отражаясь, создавали разнообразные нарядные узоры...

Такой вот калейдоскоп напомнила мне трагикомедия чилийского режиссера Кристиана Хименеса (Cristián Jiménez; род. 1975) под (очень удачным) названием «Оптические иллюзии». Все мы в шорах своих иллюзий, не так ли?

Несколько более или менее нелепых персонажей-неудачников, чьи истории пересекаются – создавая новый узор в жизни каждого из вовлеченных. А жизнь идет своим чередом – подсовывая свои парадоксы и странности, приятные и горькие неожиданности. Людям остается мириться с происходящим – или не мириться (что, впрочем, мало что меняет).


Хуану 33, он ослеп в 2 года. По профессии – массажист. Любит спорт, особенно лыжи. Участвовал в соревнованиях для слепых, выигрывал медали. Полгода назад в клинике «Видасур» ему сделали операцию на роговице – и вот, через 31 год вернулось (частичное) зрение...
Хуан (Ivan Alvarez de Araya): Раньше был слепым – а сейчас нет. После операции стал видеть немного.
Пожилой охранник: К вам вернулось зрение? Это здóрово!
Хуан: Я не так в этом уверен. Я уже привык быть слепым.

Фирма «Видасур» празднует 10-летие. Давид (Gregory Cohen) – давний сотрудник, педантичный и здравомыслящий.
Давид: Учитывая положение компании, вечеринка – это слишком. Следовало бы трезво взглянуть на проблему, экономить и улучшать качество обслуживания.
Его босс Гонзало (Álvaro Rudolphy): Да ты просто инженер, незнакомый с социологией. Это устаревший взгляд. Надо заботиться о взаимоотношениях. Люди воспринимают реальность такой, какой её видят.
Давид: Так ты хочешь сказать, что консервированные персики помогут преодолеть кризис? Отлично! Пошлем их парню, которому сделали операцию не на том бедре.
Гонзало: Вечно ты драматизируешь. Смена имиджа компании начинается изнутри. Это здравый смысл.
Давид: Здравый смысл? Давай-ка подсчитаем: корзина этого барахла стоит минимум 7 000 песет. 200 сотрудников. Умножь?
Гонзало: Я вижу только 200 болванов, которые разойдутся по домам пьяными и радостно съедят эти персики, уверенные, что работают в классном месте. Ах да, 199 – потому что ты, болван, не хочешь быть частью коллектива.

Начальница Гонзало: Объявить сейчас или подождать, когда они напьются в хлам? [...] Друзья, вам от нас подарок – для вас действует скидка 50% на все пластические операции!

Уже знакомый нам старый охранник из торгового центра проводит собеседование с Рафаэлем (Рафой) Гохардо (его фамилию никто не выговаривает правильно), который претендует на должность охранника.
Рафа (Eduardo Paxeco) рассказывает: «Я работал в кафешке, делал гамбургеры. Ушел, потому что рабочая форма была, как клоунский костюм. Меня не принимали всерьёз».

Рафа: Когда я стряпал гамбургеры, чего только мы не находили в мясе – ногти, кольца, насекомых... Однажды я даже руку куклы Барби нашел.
Старый охранник: А я однажды зашел на кухню босиком – и наступил на потроха, которые уронила жена.
Рафа: При чем тут это?!
Старый охранник: История столь же ужасная, как про твое мясо.
Рафа: Но моя относилась к еде – а ваша просто мерзость... Я ведь ем, вы не видите?

Мануэла (Paola Lattus) – сестра Рафы, она сотрудница «Видасур». Считает, что большая силиконовая грудь улучшит её внешность и повысит шансы в поиске мужчины. Её коллега исправила нос и увеличила грудь – «очень дешево, спец-предложение фирмы».
«Пусть придет – похвастается новейшими достижениями науки,» – язвит брат.
И добавляет: «Природа создала нас такими, какие мы есть: смугленькие, худенькие. Так уж вышло».

Хуан живет со слепой девушкой-альбиноской (она тоже массажистка). Подруга заставляет Хуана упражняться, чтобы улучшить зрение. Она считает, что он слишком мало ценит своё счастье – обретенное зрение.


Чуточку прозревший Хуан сделался изгоем среди слепых («Это прогулка за счет общества слепых – а ты теперь зрячий!»). Но и среди зрячих чувствует себя чужаком.
Он массажист, но из-за операции несколько месяцев не работал. А теперь его клиенты ушли к другим (особенно женщины) – предпочитая мастерство слепых массажистов... «Думаю, это дискриминация. Но кому мне жаловаться?».

Гонзало решает использовать Хуана в рекламном ролике «Видасур» (именно здесь делали операцию) – предлагая историю, замешанную на реальности: слепой прозрел и начал кататься на лыжах, осуществив свою мечту.

«“Видасур” – пусть к свободе!» – и Хуан делается этаким реквизитом-аксессуаром рекламной компании.

После успешного совещания Гонзало привозит Хуана полюбоваться рекой:
– Как насчет заката над рекой? Красиво!
– Мне нравится, когда светит солнце. Сейчас я почти ничего не вижу... всё темное.

Старый охранник молодым: Оружие вашего предшественника. Упокой его душу.
Рафа: Но это игрушечный пистолет!
Старый охранник: Ну да. Вы тут чтобы защищать людей, а не разгуливать с оружием. […] Торговый центр должен быть прозрачен. Следите, но покупатель не должен чувствовать давления.

Рафа: Думаю, я умнее, чем требует моя работа. Всё так просто, что даже скучно.
Мануэла: Но, Рафа, это твоя вторая работа в жизни. Если тебе платят за это – ты должен выполнять, даже если скучно. А когда тебе нравится делать что-то – это уже не работа, а увлечение.

Рафа любит смотреть телевизор – а у охраны в молле их полно. Вскоре, видеонаблюдая, он застукивает богатую дамочку, которая (в качестве хобби) тырит из бутиков всякую мелочь: очки, помаду, лифчики...

Сеньора клептоманка помыкает Рафой – вскоре они становятся любовниками.


Давида, преданного и лучшего сотрудника «Видасур» – «перемещают» (эвфемизм для «увольнения»), наряду с десятком таких же как он неудачников...
Чтобы помочь снять стресс от «перемещения» (читай: увольнения), бывших сотрудников «Видасур» промассажирует слепая альбиноска – подруга Хуана.

У Давида есть сын – верующий еврей, беседующий со своим раввином по «скайпу». Однако Давид склоняется к атеизму: «Мир не так уж хорош, но другого нет».

Мануэла готовится к увеличению груди.

Мануэла: Ответьте как специалист по красоте и мужчина: я красивая?
Косметический хирург уходит от ответа: Красота – вещь субъективная и абстрактная.
Мануэла настаивает: Я красивая?
Косметический хирург: Честно говоря, нет.

Тем временем богатая клептоманка (позже выясняется, что это жена Гонзало, босса из «Видасур») – вовсю эксплуатирует Рафу-охранника. В процессе любовных упражнений бедняга потянул мышцу – и вследствие этого упустил на рабочем месте детишек, умудрившихся выволочь из торгового центра огромную мягкую игрушку..

Давид делится с психологом (тот, как и массажистка, призван сгладить стресс от «перемещения») своей мечтой: переспать с секретаршей Мануэлой (да-да, сестрой Рафы).
Психолог: Хочешь, погадаем на нее на картах таро?
Давид: Я думал, это консультация психолога.
Психолог: Все средства хороши.

На вечеринке «перемещаемых» сотрудников Мануэла напивается («Это последняя вечеринка моей невзрачной груди») и позволяет себе неуставной поцелуй с Давидом.
«Пятно отойдет – эти блузки плотные как ногти».

После операции Давид приходит проведать Мануэлу и заодно отдать ей туфлю, утерянную спьяну на вечеринке. В ожидании он беседует с оказавшимся тут же Хуаном.


Давид: Если бы она спросила меня, я бы сказал ей не делать операцию. Зачем? Иногда лучше оставить всё, как есть.
Хуан: Жаль, что я не поговорил с вами год назад.

Давид утешает Мануэлу: «Операция прошла неудачно, но всё позади»...

Съёмки рекламного ролика, в котором Хуан должен был, как ветер, промчаться по заснеженным склонам, тоже прошли неудачно.

Зато полуслепой Хуан с поломанной шеей и Мануэла с неудавшейся грудью встречают друг друга в клинике «Видасур»...
И Хуану даже удаётся (приблизившись вплотную) разглядеть цвет глаз девушки.

Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/

Tuesday, 27 February 2018

White God (2014) - isn't an easy watch

"Everything terrible is something that needs our love."

- Rainer Maria Rilke

The film by Kornél Mundruczó follows the mixed-breed dog Hagen, who befriends 13-year old Lili and comforts her in her confusion as she goes to live with her strict, estranged father, who has not seen Lili since she was a small child. Because Hagen is a mixed-breed, he is subject to a large "mongrel" fee imposed by the Hungarian government, which Lili's father is unwilling to pay, offering instead to buy Lili a purebred dog if only she will get rid of Hagen. Lili is angry that her father thinks Hagen can be so easily replaced, and the incident underscores the lack of understanding between father and daughter.

Fearful that her father will get rid of Hagen while she is away, Lili takes the dog to her music class, where his appearance causes chaos. The teacher yells at Lili to take the dog home and threatens to kick her out of the music class if she leaves. Instead, Lili strikes out with Hagen into the city, but they are found by her father, who left work to find them after the music teacher phoned him. Lili's father is embarrassed by the incident, and in his anger, he drives Hagen to the outskirts of the city and abandons him on the side of the road. Hagen chases after their car but is unable to follow them.

Hagen begins a lonely journey wandering the city. He eventually befriends a white dog after it saves him from an angry butcher. After spending the night with other street dogs, a dog catcher pursues Hagen and the other street dogs. After a long chase, Hagen avoids the dog catchers with the help of a homeless man. However, the man sells Hagen to a dog fighting ring, where he is chained, starved, and trained to kill. In his first fight, he kills his opponent and escapes. He is caught by animal control officers and brought to the city dog pound.

Meanwhile Lili, still angry with her father and upset by the loss of Hagen, goes to a party where she drinks alcohol. The party is raided by the police, and Lili is taken to the station and her father called. Arriving to pick her up, her father breaks into tears and admits that he was wrong to get rid of Hagen and that while he does not understand the now-teenage Lili, he still loves her. The two reconcile and her father, in a gesture of getting reacquainted with his daughter, promises to attend her upcoming concert.
On the other side of the city, Hagen escapes from the pound after killing one of the staff. He breaks open the cages and frees the other dogs, who follow him into the city. With Hagen as their leader, the dogs start an uprising against their human oppressors, wreaking mayhem as Hagen locates and kills all the people who harmed him. The pack reaches the concert hall where Lili is playing, and the concert-goers barricade themselves within for safety. Spotting Hagen, Lili sneaks out of the concert hall and follows the dog pack on her bicycle.

Followed by his army, Hagen goes to the slaughterhouse where Lili's father works, where they appear on the verge of taking revenge on him when Lili arrives. At first, Hagen growls at Lili and has his pack surround her. Her father rushes from the building armed with a blowtorch to defend his daughter, but instead, Lili plays Franz Liszt's "Hungarian Rhapsody No. 2" on her trumpet. Hagen seems to forgive her and takes his place by her side. All the other dogs lie down in a gesture of reconciliation as Lili sits in their midst and continues to play. Her father, stunned at the scene, puts down his weapon and goes to sit beside his daughter.

- "White God isn't an easy watch, but its soaring ambition and powerful acting — human and canine alike — make it well worth the effort." -

source
* * *
Trivia:

• 274 dogs were used in the making of this movie which is the world record for the most dogs used in a feature film.

All of the untrained dogs appearing on film are mixed breeds adopted from animal shelters.

• Hagen is portrayed by twin dogs Luke and Body. They were found in a caravan park in Arizona just as their owner was about to take them to an animal shelter.

• All dogs that were used in the film (other than the two trained actor dogs that played Hagen) had been from local shelters and went through training for the film. By the end of the film, because the dogs were all over the streets with individual trainers all the time during filming, they all found homes.

• Official submission of Hungary to the best foreign language film category of the 87th Academy Awards 2015.

source

Wednesday, 21 February 2018

45 years. "It's funny how you forget the things in life that make you happy"

The opening credits play like a slide show. Every time before a new name appears on the screen, there is the unmistakable click of a slide projector.

45 Years [based on the story In Another Country by David Constantine] painting a haunting portrait of the marriage of the Mercers, a comfortably-off childless couple, in the five days leading up to their 45th wedding anniversary celebrations.

Party plans are going well, until, out of the blue, a letter arrives for Geoff (Tom Courtenay) informing him that the body of his first love, Katya, has been found frozen in the icy glaciers of the Swiss Alps, half a century after she was lost.

For Geoff, the thawing of this passion frozen in his past taunts him with thoughts of what might have been. For Kate (Charlotte Rampling), the discovery of a former lover she cannot compete with casts a sad, new light on the couple’s future - and everything she thought their marriage was.

How much can you truly know of another person, however long you have been married? And how can a love, weathered by day-to-day living, ever compete with one cut off in its prime?

An extract from In Another Country

What worried Mrs Mercer suddenly took shape. Into the little room came a rush of ghosts. She sat down opposite him and both felt cold.

That Katya, she said.

Yes, he said. They’ve found her in the ice.

I see, said Mrs Mercer. After a while she said: I see you found your book.

Yes, he said. It was behind the pickles. You must have put it there.

I suppose I must, she said.

It was an old Cassell’s. There were words in the letter, in the handwriting, he could not make out and words in the dictionary he could hardly find, in the old Gothic script; still, he had understood.

Years since I read a word of German, he said. Funny how it starts coming back to you when you see it again.

I daresay, said Mrs Mercer. The folded cloth lay between them on the polished table.

It’s this global warming, he said, that we keep hearing about.

What is? she asked.

Why they’ve found her after all this time. Though he was the one with the information his face seemed to be asking her for help with it.

The snow’s gone off the ice, he said. You can see right in. And she’s still in there just the way she was.

I see, said Mrs Mercer.

She would be, wouldn’t she, he added, when you come to think about it.

Yes, said Mrs Mercer, when you come to think about it I suppose she would.
Again, with his face and with a slight lifting of his mottled hands he seemed to be asking her to help him comprehend.

Well, she said after a pause during which she drew the cloth towards her and folded it again and then again. Can’t sit here all day. I’ve got my club.

Yes, he said. It’s Tuesday. You’ve got your club.

She rose and made to leave the room but halted in the door and said: What are you going to do about it?

Do? he said. Oh nothing. What can I do?

All day in a trance. Katya in the ice, the chaste snow drawn off her.

He cut himself shaving, stared at his face, tried to fetch out the twenty-year-old from under his present skin. Trickle of blood, pink froth where it entered the soap.

He tried to see through his eyes into wherever the soul or spirit or whatever you call it lives that doesn’t age with the casing it is in.

The little house oppressed him. There were not enough rooms to go from room to room in, nowhere to pace.

He looked into the flagstone garden but the neighbours either side were out and looking over.

It drove him only in his indoor clothes out and along the road a little way to where the road went down suddenly steeply and the estate of all the same houses was redeemed by a view of the estuary, the mountains and the open sea.

He stood there thinking of Katya in the ice. Stood there so long the lady whose house he was outside standing there came out and asked: Are you all right, Mr Mercer?

Fine, he said, and saw his own face mirrored in hers, ghastly.

I’m too old, he thought. I don’t want it all coming up in me again. We’re both of us too old. We don’t want it all welling up in us again.

But it had begun.

In Another Country by David Constantine
- source

Kate: I can hardly be cross with something that happened before we existed, right? Still…

Kate: Sometimes I think it’s a shame not to have more photos around the house. I guess we didn’t see the point of taking pictures of ourselves. Would have been a bit vain.
Geoff: You used to say that everybody taking pictures all the time stopped anyone from having any fun.
Kate: Sounds like something I’d say… Now that we’re older, though… it’s a shame. …I suppose we don’t realize at the time, but those memories… they’re the things, aren’t they?

Geoff: What? You really believe you haven't been enough for me?
Kate: No. I think I was enough for you. I'm just not sure you do.

Kate: You used to love your birdwatching.
Geoff: I did, yes.
Kate: It's funny how you forget the things in life that make you happy.


Подготовила Е. Кузьмина © http://cinemotions.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...